Надо признать, что мы, анархисты, обрисовывая будущее общество, каким мы его желаем, – общество без хозяев и без жандармов, – в общем сделали дело слишком уж простым.
В то время как мы упрекаем противников в том, что они не умеют абстрагироваться от условий настоящего и считают невозможными коммунизм и анархию, – потому что воображают, будто человек должен остаться таким, каков он сегодня, со всеми своими эгоизмами, своими пороками и своими страхами, даже после того как будут устранены причины этих недостатков, – мы, со своей стороны, обходим молчанием трудности и сомнения, предполагая уже полностью достигнутыми те морализующие результаты, на которые мы рассчитываем от уничтожения экономических привилегий и от торжества свободы.
Так, если нам говорят, что будут люди, которые не захотят работать, мы тотчас же пускаемся в пространные рассуждения, чтобы доказать, что труд, то есть упражнение своих способностей и удовольствие от производства, есть условие человеческого благосостояния, и что поэтому нелепо думать, будто здоровые люди захотели бы уклониться от необходимости производить для сообщества, если бы труд не был, как сегодня, угнетён, эксплуатируем и презираем.
А если нам противопоставляют преступные, антиобщественные наклонности и привычки одной части – пусть даже самой малой – населения, мы отвечаем, что, за исключением редких и спорных случаев врождённого недуга, о которых надлежит позаботиться врачам, преступления имеют социальное происхождение и исчезли бы с изменением общественных учреждений.
Быть может, этот преувеличенный оптимизм, эта упрощенчество, могли иметь свою долю пользы, когда анархическое общество было поистине прекрасной мечтой, поспешным предвосхищением, и нужно было подталкивать к возможно более высокому идеалу и внушать энтузиазм, подчёркивая контраст между сегодняшним адом и желанным раем завтрашнего дня.
Но времена изменились. Государственническое и капиталистическое общество находится в полном кризисе – распада или переустройства, – в зависимости от того, смогут ли революционеры и сумеют ли они дать почувствовать влияние своих концепций и своей силы; и, быть может, мы накануне первых попыток осуществления.
Итак, нужно немного оставить идиллические описания и картины будущего, далёкого совершенства, и смотреть на вещи такими, каковы они сегодня и каковы они будут – насколько возможно предвидеть – в ближайшем завтра[1].
[...]
Когда анархистские идеи были новинкой, которая шокировала и поражала, и было возможным лишь пропагандировать в перспективе, когда попытки восстаний и судовых преследований мы всячески одобряли, так как это служило цели привлечь внимание общественности к нашей пропаганде, достаточно было раскритиковать существующее общество и предоставить картину идеала, к которому мы стремимся. Даже вопросы тактики были, по сути, просто вопросами определения какой из путей наилучший для распространения наших идей и подготовки отдельных лиц и масс для желаемых социальных преобразований.
Но на сегодняшний день ситуация более зрелая, обстоятельства поменялись. И мы должны быть способны показать не только то, что для присоединения к нам есть больше оснований, чем к партиям, из-за нашего идеала свободы, но также и то, что наши идеи и методы являются самыми практичными для достижения наибольшей меры свободы и благополучия, которые возможны в современном состоянии нашей цивилизации[2].
[...]
Наша задача – побуждать народ требовать и добиваться всех возможных свобод, обеспечивать себя самостоятельно, без ожидания приказов какой-либо власти. Наша задача – доказывать бесполезность и вредность правительства, вызывая и поощряя – проповедью и действием – все добрые индивидуальные и коллективные инициативы.
Речь идёт, словом, о том, чтобы воспитывать в свободе, поднимать людей, привыкших к покорности и пассивности, к осознанию собственной силы и собственных способностей. Нужно, следовательно, делать так, чтобы народ действовал сам, или по крайней мере верил, что действует сам – по собственному инстинкту и вдохновению, даже когда в действительности многое ему подсказано со стороны. Так хороший школьный учитель, задавая классу задачу, если ученик не способен решить её сразу, помогает ему, подсказывает решение, но старается, чтобы ученик поверил, что дошёл до него сам, и приобрёл тем самым смелость и уверенность в своих способностях.
Это то, что мы делаем или должны делать в пропаганде. Если Пардайян когда-либо вёл пропаганду среди тех, кого мы с чрезмерной гордыней называем «несознательными», ему тоже приходилось делать так, чтобы не выглядеть будто он, поущающе, излагает и навязывает известную и неоспоримую истину; он стремился бы стимулировать их мысль и привести их собственным рассуждением к тем выводам, которые мог бы представить готовыми и красивыми с большей лёгкостью для себя, но с меньшей пользой для неофита. И если он когда-либо оказывался в пропаганде и в действии в роли вождя и учителя, в то время как другие были бездеятельны или неспособны, он постарался бы не упрекать их в этом, чтобы стимулировать в других мысль, инициативу и уверенность в себе[3].
[...]
Ежедневная газета «Umanità Nova» – всего лишь одно из наших средств действия. Если вместо пробуждения новых сил и поощрения более амбициозной и энтузиасткой активности, она будет поглощать все наши силы и тем самым придушит все остальные инициативы, это будет неудачей, а не свидетельством нашей силы, жизнеспособности и смелости. Кроме того, есть виды активности, которые не могут по определению выполняться прессой. Так как печатные издания обращаются к общественности, которую нам нужно информировать в присутствии врага, есть ситуации, в которых враг не должен быть проинформирован. Нашим товарищам необходимо выбрать иную схему действий в этих ситуациях[4].
[...]
[...] должна ли организация быть тайной или публичной.
В общем плане ответ не может быть иным, кроме лапалиссианского [самоочевидного]: Нужно делать публично то, что следует давать знать всем, и в тайне то, что следует держать скрытым.
Очевидно, что для нас, тех, кто ведет пропаганду, чтобы поднять моральный уровень масс и побудить массы самим завоевать своё освобождение, для нас, у которых нет никакой цели личного господства или узкосектантских целей, подходит, всегда когда это возможно, придавать нашей работе максимальную публичность, чтобы достичь нашей пропагандой и сделать участниками нашей деятельности как можно больше людей.
Но это зависит не только от нашей воли; и естественно, что если, например, какое-либо правительство запретит нам говорить, печатать, собираться, объединяться, и у нас не будет силы открыто восстать, мы постараемся говорить, печатать, собираться и объединяться подпольно.
Нужно, однако, всегда стремиться делать всё это при свете солнца и бороться за завоевание свободы, помня, что лучший способ получить свободу – это взять её, идя на необходимые риски, тогда как очень часто свобода теряется по собственной вине, не пользуясь ею или делая это робко, с видом признания, что не имеешь права её осуществлять.
Итак, как максиму, мы предпочитаем действовать всегда публично... также потому, что сегодняшние революционеры обладают качествами, некоторые хорошими, а другие плохими, которые уменьшают в них те конспиративные способности, какими отличались революционеры 50 или 100 лет назад. Но, конечно, могут быть обстоятельства и действия, требующие тайны, и тогда нужно действовать соответственно.
Во всяком случае, будем остерегаться «секретных» вещей, о которых все знают, и прежде всего полиция[5].
[...]
Изолированная, спорадическая пропаганда, которая часто является способом успокоить совесть, практически не имеет пользы. В условиях неосведомлённости и нищеты, в которых живут массы и с таким большим количеством противостоящих нам сил, такая пропаганда забывается и теряется ещё до того, как её действие принесёт плоды. Почва слишком неблагоприятная для семян, которые посеяны случайно и вряд ли даст им прорасти и пустить корни.
Нам необходима непрерывность в наших усилиях, терпение, координация и адаптируемость к различной среде и обстоятельствам.
Каждый из нас должен иметь возможность рассчитывать на сотрудничество с остальными; и везде, где семя было посеяно, оно не будет испытывать недостаток в заботе культиватора, который ухаживает и защищает его, пока оно не выросло, стало способным позаботиться о себе, и, в свою очередь, стало способным к посеву новых, плодотворных, семян[6].
[1] Umanità Nova, год 2-й, №122, 2 сентября 1921, статья "Социальная защита против преступности".
[2] В процессе
[3] L'Adunata dei Refrattari, год 10-й, №47, 26 декабря 1931, статья "«Правительство», которое не правительство"
[4] Umanita Nova
[5] Pensiero e Volontà, год 2-й, №1, 1 января 1925, редакторская заметка к статье Гаэтано Марино "Учредительное собрание и Диктатура".
[6] в процессе