Анархизм и Наука (Компиляция Вернона Ричардса)

[...] Наука – это оружие, которое может служить как добру, так и злу; но сама она полностью игнорирует понятия добра и зла.

[...] Поэтому мы – анархисты не потому что нам так велит наука; мы – анархисты еще и потому, что мы хотим, чтобы все люди могли наслаждаться выгодами и удовольствиями, которые предоставляет наука[1].

[...]

В науке теории – всегда гипотетические и временные – суть удобное средство для группировки и связывания известных фактов и полезный инструмент для исследования, открытия и истолкования новых фактов: но они не есть истина. В жизни – я имею в виду жизнь общественную – они не что иное, как видимость научности, которую некоторые любят придавать своим желаниям и своей воле. Сциентизм (я не говорю – наука), преобладавший во второй половине девятнадцатого века, породил ту склонность рассматривать как научные истины, то есть естественные законы, а следовательно, необходимые и фатальные, то, что было лишь понятием, соответствовавшим различным интересам и стремлениям, которые каждый составлял себе о справедливости, прогрессе и так далее, – откуда родились «научный социализм» и также «научный анархизм», которые, хотя и исповедовались нашими лучшими людьми, мне всегда казались вычурными концепциями, смешивающими воедино вещи и понятия, по природе своей различные.

Пусть я ошибаюсь или прав, но в любом случае я рад, что избежал моды эпохи, а следовательно, всякого догматизма и всякой претензии на обладание абсолютной «социальной истиной». [2].

[...]

[...] Я не верю в непогрешимость Науки, ни в её способность всё объяснить, ни в её миссию регулировать поведение людей, как не верю в непогрешимость Папы, в Мораль Откровения и в божественное происхождение Священного Писания.

Я верю только в то, что может быть доказано; но прекрасно знаю, что доказательства – вещь относительная и могут, и действительно постоянно, быть превзойдены и отменены другими доказанными фактами; и поэтому я считаю, что сомнение должно быть умственной позицией всякого, кто стремится всё больше приближаться к истине, или по крайней мере к той доле истины, которую возможно достичь.

[...]

Воле к вере, которая может быть лишь волей к упразднению собственного разума, я противопоставляю волю к знанию, которая оставляет открытым перед нами необъятное поле исследований и открытий. Я, как уже сказал, допускаю только то, что может быть доказано так, чтобы удовлетворить мой разум, – и допускаю это только предварительно, относительно, всегда в ожидании новых истин, более истинных, чем те, что были приобретены до того.

Итак, никакой веры в религиозном смысле этого слова.

Случается и мне говорить, что нужна вера, что в борьбе за добро нужны люди твёрдой веры, которые стоят непоколебимо в бурях, как башня, «чья вершина никогда не рушится от дуновения ветра». И есть даже анархистская газета, которая, явно вдохновляясь этой потребностью, называется Вера! Но здесь речь идёт о другом значении слова. Здесь вера означает твердую волю и сильную надежду и не имеет ничего общего со слепой верой в вещи, которые кажутся или непостижимыми, или абсурдными.

Но как я примиряю это неверие в религию и это сомнение, я бы сказал, систематическое, в окончательные результаты науки – с моральной нормой и с твёрдой волей и сильной надеждой осуществить мой идеал свободы, справедливости, человеческого братства?

А дело в том, что я не прибегаю к науке там, где науке нет места.

Задача науки – открывать и говорить о факте и об условиях, в которых факт необходимо происходит и повторяется: говорить о том, что есть и что необходимо должно быть, а не о том, чего люди желают и хотят. Она останавливается там, где кончается фатальность и начинается свобода. Она служит человеку, потому что предохраняет его от того, чтобы он терялся в невозможных химерах, и в то же время даёт ему средства расширить поле, принадлежащее свободной воле: способность желать, которая отличает людей – а возможно, в разной степени и всех животных – от неподвижных вещей и от бессознательных сил.

Именно в этой способности желать и следует искать источники морали, правила поведения[3].

[...]

Я протестую против характеристики «догматик», потому что, будучи твёрдым и решительным в том, чего хочу, я всегда сомневаюсь в том, что знаю, и думаю, что, сколько бы усилий ни было приложено для понимания и объяснения Вселенной, до сих пор не достигнуто не только достоверности, но даже вероятности того, что наши знания достоверны, — и не знаю, сможет ли человеческий разум когда-либо это исправить.

Напротив, характеристика «научный склад ума» мне вовсе не неприятна, и я был бы польщён, если бы её заслужил; ибо научный склад ума — это тот, который ищет истину позитивным, рациональным и экспериментальным методом, никогда не обольщается мыслью, что нашёл абсолютную Истину, и довольствуется тем, что с трудом к ней приближается, открывая частичные истины, которые всегда считает предварительными и подлежащими пересмотру. Учёный, каким он, по моему мнению, должен быть, — это тот, кто исследует факты и делает из них логические выводы, какими бы они ни были, в противоположность тем, кто создаёт себе систему и затем ищет ей подтверждение в фактах, а чтобы найти его, бессознательно выбирает факты, которые им подходят, пренебрегая другими и, может быть, насилуя и искажая реальность, чтобы втиснуть её в тиски своих концепций. Он использует рабочие гипотезы, то есть делает предположения, которые служат ему руководством и стимулом в его исследованиях, но не остаётся жертвой своих фантазий, принимая, в силу привычки к ним, свои предположения за доказанные истины и обобщая и возводя в закон, с произвольной индукцией, каждый частный факт, который подходит к его тезису.

Сциентизм, который я отвергаю и который, вызванный и питаемый энтузиазмом, последовавшим за поистине изумительными открытиями, сделанными в ту пору в области физикохимии и естественной истории, господствовал над умами во второй половине прошлого века, — это вера в то, что наука есть всё и может всё; это принятие как окончательных истин, как догматов, каждого частичного открытия; это смешение Науки с Моралью, Силы в механическом смысле слова, которая есть сущность определяемая и измеримая, с моральными силами, Природы с Мыслью, естественного Закона с Волей. Он логически ведёт к фатализму, то есть к отрицанию воли и свободы[4].

[...]

Кропоткин в своей попытке определить «положение учения об анархии в современной науке» находит, что «Анархия есть миросозерцание, основанное на механическом понимании явлений, охватывающее всю природу, включая сюда и жизнь человеческих обществ»[5].

Это – философия, приемлемая или нет, но, несомненно, это не наука и не Анархия.

Наука есть собрание и систематизация того, что известно, или что считается известным: она говорит о фактах и пытается открыть закон факта, то есть условия, при которых факт необходимо происходит и повторяется. Она удовлетворяет определённые интеллектуальные потребности и в то же время является действеннейшим инструментом могущества. Указывая в естественных законах предел человеческому произволу, она увеличивает действительную свободу человека, давая ему возможность обращать эти законы в свою пользу. Она одинакова для всех и служит безразлично как для добра, так и для зла, как для освобождения, так и для угнетения.

Наука одинакова для всех, она индифферентна к добру и злу, к освобождению и угнетению.

Философия может быть гипотетическим объяснением того, что известно, или попыткой угадать то, что неизвестно. Она ставит проблемы, ускользающие, по крайней мере до сих пор, от компетенции науки, и воображает решения, которые, поскольку при текущем состоянии знаний они не поддаются проверке, варьируются и противоречат друг другу от философа к философу. Она, когда не становится игрой слов и феноменом иллюзии, может быть стимулом и руководством для науки, но она не есть наука.

Анархия же есть человеческое стремление, которое не основано ни на какой действительной или предполагаемой естественной необходимости и которое может осуществиться или не осуществиться в зависимости от человеческой воли. Она пользуется средствами, которые наука предоставляет человеку в борьбе против природы и против противоборствующих воль; она может пользоваться достижениями философской мысли, когда они служат тому, чтобы научить людей лучше рассуждать и лучше отличать реальное от фантастического; но она не может быть смешана, без впадения в абсурд, ни с наукой, ни с какой-либо философской системой. [...]

Но посмотрим, действительно ли «механическое миросозерцание» объясняет известные факты.

Затем мы увидим, может ли она хотя бы примириться, логически сосуществовать с анархизмом или, собственно, с любым стремлением к состоянию вещей, отличному от существующего.

Основной принцип механики – сохранение энергии: ничто не создаётся и ничто не уничтожается.

Одно тело не может передать тепло другому, не охладившись настолько же; одна форма энергии не может превратиться в другую (движение в тепло, тепло в электричество или наоборот и так далее) без того, чтобы то, что приобретается одним способом, не терялось другим. Словом, во всей физической природе происходит тот же вульгарнейший факт: если у одного есть десять монет и он тратит пять, у него остаётся только пять, ни больше, ни меньше.

Напротив, тот, у кого есть идея, может передать ее миллионам людей, ничего не теряя, наоборот, чем больше эта идея распространяется, тем большую силу и действенность она приобретает. Учитель учит других тому, что он знает и не теряет этим своего знания, наоборот, уча, он сам много узнаёт и обогащает ум. Если пуля, пущенная рукой убийцы, обрывает жизнь гения, наука может объяснить, что происходит со всеми материальными элементами и физическими энергиями, которыми он обладал до своей смерти, и продемонстрировать, что после разложения трупа от него ничего не останется в прежней форме, но, в то же время, материально ничего не пропадет, поскольку каждый атом тела обнаружит всю свою энергию в другой комбинации. Но идеи, которые этот гений нес миру, изобретения, которые он совершил, сохраняются, распространяются и могут обрести невиданную силу; идеи же, умершие в нем и могущие принести свои плоды, если бы он остался в живых, потеряны навсегда.

Может ли механика объяснить эту силу, это специфическое качество продуктов мысли?

Не просите меня, ради Бога, объяснить самому иным способом тот факт, который механика не в состоянии объяснить.

Я не философ; но не нужно быть философом, чтобы видеть некоторые проблемы, которые более или менее терзают все мыслящие умы. И неумение решить проблему не обязывает человека принимать решения, которые его не удовлетворяют... тем более что решения, предлагаемые философами, столь многочисленны и противоречат друг другу. [...]

А теперь посмотрим, совместим ли «механицизм» с анархизмом.

В механической концепции (как, впрочем, и в теистической) всё необходимо, всё фатально, ничто не может быть иным, чем оно есть.

В самом деле, если ничто не создаётся и ничто не уничтожается, если материя и энергия (чем бы они ни были) суть фиксированные количества, подчинённые механическим законам, то все явления связаны незыблемым образом.

Кропоткин говорит: «И так как человек есть часть природы, а его личная и общественная жизнь есть так же явление природы, как и рост цветка или развитие общественной жизни у муравьев и пчел, то нет основания, переходя от цветка к человеку или от поселения бобров к человеческому городу, оставлять метод, который до сих пор так хорошо служил нам, и искать другой в арсенале метафизики». И уже великий математик Лаплас в конце восемнадцатого века сказал: «Если даны силы, которыми одушевлена природа, и взаимное положение существ, её составляющих, то достаточно обширный ум знал бы прошлое и будущее так же хорошо, как настоящее».

Это – чистая механическая концепция: всё, что было, должно было быть, всё, что есть, должно быть, всё, что будет, должно быть необходимо, фатально, во всех мельчайших подробностях положения и движения, интенсивности и скорости.

В такой концепции какое значение могут иметь слова «воля, свобода, ответственность»? И чему служили бы воспитание, пропаганда, бунт? Разве можно изменить предопределённый ход человеческих событий, как нельзя изменить курс светил или «рост цветка»? И тогда?

При чём тут анархия?[6]

[...]

У нас стол завален писаниями добрых товарищей, которые, желая дать «научную основу» анархизму, производят мешанину, которая была бы смешной, если бы её не делало жалким очевидность усилия, предпринятого в искренней вере в то, что они служат делу. И самое жалкое во всём этом то, что большинство извиняется, что не может сделать лучше, потому что… не имело возможности изучить что-то лучше.

Но тогда почему бы не лезть в то, чего не знаешь, чтобы потом делать такие ошибки, вместо того чтобы делать хорошую пропаганду, основанную на человеческих нуждах и чаяниях?

Вовсе не обязательно быть доктором наук, чтобы быть хорошим и полезным анархистом – более того, в некоторых случаях это даже хуже. Но чтобы говорить о науке, возможно, не было бы бесполезно знать в ней кое-что!

И пусть нас не обвиняют, как сделал недавно один товарищ, в том, что мы мало ценим науку. Напротив, мы знаем, какая это прекрасная, великая, могущественная и полезная вещь – наука; мы знаем, как она служит освобождению мысли и торжеству человека в борьбе против враждебных сил природы: и поэтому мы хотели бы, чтобы мы сами и все товарищи имели возможность составить себе о Науке синтетическое представление и углубиться хотя бы в одну из её бесчисленных областей.

В нашей программе написано не только хлеб для всех, но и наука для всех. Но нам кажется, что для того, чтобы говорить о науках с пользой, следовало бы сначала составить себе ясное понятие о её целях и её функции.

Наука, как и хлеб, не есть бесплатный дар Природы. Её нужно завоёвывать с трудом, и мы боремся за то, чтобы создать условия, которые сделают этот труд возможным для всех.[7].

[...]

Цель научного исследования – изучать природу, открывать факт и «законы», которые им управляют, то есть условия, при которых факт необходимо происходит и необходимо воспроизводится. Наука составляется тогда, когда может предвидеть то, что произойдёт, – неважно, умеет ли она или нет сказать, почему: если прогноз не сбывается, это значит, что была ошибка и потому остается только делать более широкое и более глубокое исследование. Случай, произвол, каприз – понятия, чуждые науке, которая ищет то, что фатально, то есть то, что не может быть иначе, то, что необходимо.

Эта необходимость, связывающая между собой во времени и пространстве все естественные факты и составляющая задачу науки – искать и открывать, – охватывает ли она всё, что происходит во вселенной, включая психические и социальные факты?

Механицисты говорят «да» и думают, что всё подчинено одному и тому же механическому закону, всё предопределено физико-химическими предшествующими причинами: и ход светил, и рост цветка, и трепет влюблённого, и развитие человеческой истории. И система, охотно соглашусь, представляется прекрасной и грандиозной, менее абсурдной, менее непостижимой, чем метафизические системы, и, если бы её можно было доказать как истинную, она полностью удовлетворяла бы ум. Но тогда, несмотря на все псевдологические усилия детерминистов примирить систему с жизнью и с моральным чувством, не остаётся места – ни малого, ни большого, ни условного, ни безусловного – для воли и для свободы. Наша жизнь и жизнь человеческих обществ была бы вся предопределена и предвидима, ab eterno и навечно, во всех мельчайших подробностях, как и любой механический факт, и наша воля была бы простой иллюзией, как та иллюзия камня, о котором говорит Спиноза, – будто, падая, он сознавал своё падение и верил, что падает, потому что хочет падать.

Допустив это, – а механицисты и детерминисты не могут не допустить этого, не противореча себе, – становится абсурдным желание контролировать свою жизнь, желание воспитывать себя и других, желание изменить в том или ином смысле общественную организацию. Вся эта суета людей, готовящих лучшее будущее, была бы бесполезным плодом иллюзии и не могла бы продолжаться после того, как обнаружилось, что это иллюзия. Правда, и иллюзия, и абсурд были бы фатальными продуктами механических функций мозга и как таковые входили бы в систему. Но, ещё раз, какое место остаётся для воли, для свободы, для действенности человеческого труда в жизни и в судьбах человека?

Чтобы у людей была уверенность или по крайней мере надежда, что они могут делать полезное дело, нужно допустить творческую силу, первопричину или первопричины, независимые от физического мира и от механических законов, – и эта сила есть то, что мы называем волей.

Конечно, допустить эту силу означает отрицать всеобщее применение принципа причинности и достаточного основания, из-за чего наша логика оказывается в затруднении. Но разве не всегда так, когда мы хотим дойти до происхождения вещей? Мы не знаем, что такое воля; но знаем ли мы, что такое материя, что такое энергия? Мы знаем факты, но не знаем разумного объяснения почему факты таковы, и, как бы мы ни старались, мы всегда приходим к следствию без причины, к первопричине, – и если для объяснения фактов нам нужны первопричины, всегда присутствующие и всегда действующие, мы примем их существование как необходимую или по крайней мере удобную гипотезу.

Если рассматривать вещи так, задача науки – открывать то, что фатально (естественные законы), и устанавливать пределы, где кончается необходимость и начинается свобода; и великая её польза состоит в том, чтобы освободить человека от иллюзии, будто он может делать всё, что хочет, и всё более расширять его действительную свободу. Когда не знали фатальности, подчиняющей все тела законам тяготения, человек мог верить, что может летать по своему желанию, но оставался на земле; когда наука открыла условия, необходимые для того, чтобы держаться и двигаться в воздухе, человек приобрёл действительно свободу летать.

В заключение всё, что я утверждаю, – это что существование воли, способной производить новые последствия, независимые от механических законов природы, есть необходимая предпосылка для того, кто утверждает возможность преобразовать общество [...][8].

[1] Volonta, 27 декабря 1913. Статья "Наука и социальные преобразования" (с конца).

[2] Umanita Nova, 27 апреля 1922. Статья "Социальный Республиканизм и Анархизм".

[3] Pensiero e Volonta, 15 сентября 1924. Статья "Вера и Наука".

[4] Pensiero e Volonta, 19 ноября 1924. Статья "Среди туманов философии".

[5] «Современная наука и Анархия», Кропоткин.

[6] Pensiero e Volonta, 19 июля 1925. Статья "Наука и Анархия".

[7] Pensiero e Volonta, 16 ноября 1925. Статья "Псевдонаучные заблуждения".

[8] Pensiero e Volonta, 19 февраля 1926. Статья "Еще о "Науке и Анархии". Необходимость и Свобода".