Ансальди называет меня «одним из самых оригинальных и глубоких теоретиков анархизма». Я благодарю его за это, но знаю, что не заслуживаю такой чести... ещё и потому, что я в теории мало верю.
В науке теории – всегда гипотетические и временные – суть удобное средство для группировки и связывания известных фактов и полезный инструмент для исследования, открытия и истолкования новых фактов: но они не есть истина. В жизни – я имею в виду жизнь общественную – они не что иное, как видимость научности, которую некоторые любят придавать своим желаниям и своей воле. Сциентизм (я не говорю – наука), преобладавший во второй половине девятнадцатого века, породил ту склонность рассматривать как научные истины, то есть естественные законы, а следовательно, необходимые и фатальные, то, что было лишь понятием, соответствовавшим различным интересам и стремлениям, которые каждый составлял себе о справедливости, прогрессе и так далее, – откуда родились «научный социализм» и также «научный анархизм», которые, хотя и исповедовались нашими лучшими людьми, мне всегда казались вычурными концепциями, смешивающими воедино вещи и понятия, по природе своей различные.
Пусть я ошибаюсь или прав, но в любом случае я рад, что избежал моды эпохи, а следовательно, всякого догматизма и всякой претензии на обладание абсолютной «социальной истиной». Я анархист, потому что мне кажется, что анархия лучше любого иного способа общественного сожительства отвечала бы моему желанию блага для всех, моему стремлению к обществу, которое примиряло бы свободу всех с сотрудничеством и любовью между всеми, – а не потому, что она есть научная истина и естественный закон. Мне достаточно, чтобы она не противоречила никакому известному закону природы, чтобы считать её возможной и бороться за то, чтобы завоевать для неё волю, необходимую для её осуществления.
Оставим же теории и доктрины и останемся на практической почве. И на этой почве мне нечего сказать Ансальди, кроме нескольких вещей, которые, впрочем, будут лишь повторением одного вопроса, на который я до сих пор не получил ясного ответа.
Ансальди принимает к сведению моё утверждение, что Анархия, будучи основана на свободной воле, не может осуществиться сразу и повсюду по той причине, что не все люди анархисты. Но он смешивает Анархию, которая есть идеал, могущий, пожалуй, никогда и не осуществиться, – так же как никогда не достигается линия горизонта, которая отдаляется настолько, насколько человек к ней продвигается, – с анархизмом, который есть метод жизни и борьбы и должен практиковаться анархистами сегодня и всегда, в пределах возможностей, изменяющихся в зависимости от времени и обстоятельств.
Итак, фундаментальная основа анархического метода – это свобода, и потому мы боремся и будем бороться против всего, что нарушает свободу (свободу, равную для всех), каков бы ни был господствующий режим: монархия, республика или иной.
Но, говорит Ансальди, социальная республика гарантирует свободу для всех и средства, я готов предположить, для осуществления свободы.
Прекрасно; более того, скажу, что концепции Ансальди настолько широки, что в некоторые моменты я позволяю себе думать, будто он называет социальной республикой то, что мы называем анархией. Однако он упорно не говорит мне, каким образом установится эта «социальная республика».
Правда, в один момент нашего обсуждения казалось, что в намерениях Ансальди проблема решена и согласие достигнуто, – а именно когда он сказал, что нужно «не возвращать немедленно и слишком поспешно революцию в рамки и тиски юридического насилия, которое препятствует самой революции в её естественном развитии, стремящемся к осуществлению поставленных ею целей». Это не могло означать ничего иного, как то, что нужно противиться установлению законного правительства и позволить революции развить весь свой потенциал; и это было со стороны Ансальди явным принятием, по крайней мере временным, анархического метода.
Свободное развитие революции привело бы, согласно Ансальди, к установлению его «социальной республики»: и поскольку это понятие республики очень расплывчато, я не говорю «нет». Я лишь говорю, что если мы хотим называть (чего я не делаю из опасения породить недоразумения), если мы хотим называть «социальной республикой» конкретную форму, в которой осуществятся стремления, по крайней мере ближайшие, анархистов, тогда вместо того, чтобы говорить, что социальная республика есть питательная почва анархизма, следовало бы сказать, что анархизм (то есть свобода) есть питательная почва социальной республики.
Короче: что нужно делать в тот день, когда будет ниспровергнут действующий законный порядок?
Анархисты хотят, как я уже не раз говорил, помешать тому, чтобы на революцию накинули узду, и побудить массы немедленно приступить к фактической экспроприации землевладельцев и капиталистов и организовать самим, через профсоюзы, превращённые в свободные ассоциации всех трудящихся, и добровольные группы всякого рода, производство, распределение и обмен.
Коммунисты хотят установить диктатуру, которая, естественно, осталась бы в руках вождей их партии и могла бы с помощью государственного насилия осуществить их программу.
Социал-демократы и традиционалистские республиканцы хотят созвать собрания, добиться избрания парламента (или учредительного собрания, как бы его ни называли) и сформировать правительство большинства.
Чего хочет Ансальди?
Это для меня существенный пункт, который должен решить вопрос о том, согласны ли мы или нет. Ибо если бы мы должны были ожидать «социальную республику» от решений законодательного собрания, избранного народом в условиях экономической и моральной подчинённости, в которых сегодня находятся трудящиеся, то республика, которую приветствует Ансальди, осталась бы неисполненным обещанием, как все обещания, данные перед революциями теми, кто хочет получить поддержку масс, чтобы прийти к власти.
ЭРРИКО МАЛАTЕСТА.