Протест Альянса. Анархисты в рабочем движении. Организация Интернационала и пролетарская идеология

Главная тема этой работы - Интернационал. Бакунин, начиная с рассмотрения и критики властных динамик в профсоюзах, затрагивает темы рабочей аристократии, левых либералов ("буржуазных радикалов"), патриотизма и международной солидарности. Закачивает Бакунин опубликованную часть работы тем, как появился Первый Интернационал, что значат его принципы и его организация. Крайне примечательными является его концепция "естественного влияния", через которое должно действовать идейное ядро революционеров и сам Интернационал в рабочем движении. К этому труду добавлен фрагмент продолжения, рассказывающей о социальной и экономической науке прошлого, нынешнего и будущего, и ее роли.

В оригинале работа не поделена на главы, имеющими свои особые названия. Они были добавлены для удобства чтения. К оригинальному названию "Протест Альянса" добавлены "Анархисты в рабочем движении" - это приписка публикатора, и "Организация Интернационала" - название для последней части рукописи, начиная с главы "XI" которое было дано издателями "Almanach du Peuple". Приписка "Пролетарская идеология" говорит о последней части рукописи, недавно дополненной - примечание публикатора

Предисловие Джеймса Гильома

Следующие страницы были написаны в Локарно в июле 1871 года по случаю кампании, развернутой в Женеве против Бакунина и его друзей интриганами, которым в то время удалось захватить руководство секциями Интернационала в этом городе. В биографической справке, помещенной в начале II тома «Œuvres», мы находим (стр. XXXI-XLI и VLVIII) подробности раскола Романской федерации, предлогом для которого послужило принятие в эту федерацию со стороны женевских интриганов секции, известной под названием «Альянс», основанной Бакуниным. Можно было подумать, что трагические события 1870-1871 годов, война, осада Парижа, Коммуна, заставят нас забыть эти разногласия и восстановить мир внутри женевского рабочего класса. Этому не суждено было случиться. Маркс и Энгельс, руководившие из Лондона кампанией, которую вел в Женеве против Бакунина их русский агент Утин, были полны решимости избавиться от секции Альянса. Уже летом 1870 года (13 августа) им удалось путем теневых маневров добиться исключения Бакунина, Перрона, Жуковского и Генри Сутерланда из Центральной секции Женевы: Они были исключены по предложению Утина, не будучи выслушанными, как виновные в непоправимом преступлении – в том, что на конгрессе в Шо-де-Фоне (апрель 1870 года) вопреки желанию женевских делегатов они были одновременно членами Центральной секции, а также членами секции Альянса, принятыми в Романскую федерацию. Весной 1871 года они возобновили свои маневры: обученная ими эмиссар, мадам Элизе Дмитриева, посетив Женеву в марте 1871 года, объявила там от их имени, что это неправда, что секция Альянса была принята в Интернационал Генеральным советом в 1869 году. Однако о том, что Альянс был принят, свидетельствуют два официальных письма: письмо от 28 июля 1869 года от генерального секретаря Генерального совета Эккариуса, сообщающее секции Альянса в Женеве, что «Генеральный совет единогласно принял ее членство в качестве секции»; и письмо от 25 августа 1869 года от секретаря-корреспондента по Швейцарии Германа Юнга, подтверждающее получение подписки, отправленной секцией Альянса в Лондон. Эти письма были обнародованы секретарем секции Альянса Жуковским.

Ответ казался ошеломляющим: но Утин и его приверженцы дерзнули утверждать, что письма являются подделкой. Столкнувшись с таким апломбом в своей лжи, пришлось созвать для объяснений Генеральный совет. Французский социалист Поль Робен, который, укрывшись в Лондоне после попытки восстания в Бресте в октябре 1870 года, был членом Генерального совета (по наущению самого Маркса) и который в 1869 году был членом секции Альянса в Женеве, попросил меня вмешаться. Робен попросил копию двух писем, обвиненных в подделке; эта копия была отправлена ему из Женевы в последних числах июня, и он взял на себя обязанность получить от Генерального совета заявление, удостоверяющее подлинность писем. Такой способ поставить лжецов прямо к стенке очень раздражал Маркса и Энгельса; они медлили, сколько могли, но Робен стоял твердо, и на заседании Генерального совета 25 июля 1871 года он получил требуемое заверение: копии были заверены секретарем и скреплены печатью Совета.

В конце июня я сообщил Бакунину о происходящем. Эта новость взволновала его. Он был занят написанием текста, который мы напечатали в IV томе «Œuvres» под названием «Предостережение к КНУТО-ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ»; он немедленно бросил эту работу, которая осталась незаконченной, и 4 июля начал рукопись, в которой предлагал изложить историю конфликта в Женеве. Предполагалось, что Общий конгресс Интернационала, который из-за войны не смог состояться в 1870 году, соберется, в соответствии с уставом, в сентябре 1871 года; И Бакунин, думая, что на этот конгресс будет вынесен вопрос о расколе Романской федерации и о секции Альянса, которая послужила предлогом для этого раскола, хотел таким образом подготовить материал для делегатов секций Юры, которые должны будут защищать Альянс, защитников революционного коллективизма, против политиков женевской клики.

В дневнике Бакунина есть следующая запись об этой рукописи, которую он озаглавил «Протест» 4 июля и «Заявление» 25 июля:

«4 июля. Начал Протест Альянса. – 5. За Альянс. – [то же самое написано за 6, 7 и 8 июля]. – 9. За Альянс. Пакет (За Альянс, страницы 41 включительно) с письмом Джеймсу отправлен. 10. За Альянс. – [то же самое написано за 11 и 15 июля]. – 16. За Альянс. Отправлен Джеймсу вместе с письмом. Протест[1] (страницы 42-91). – 17. За Альянс. – [То же самое написано за 18 и 24 июля]. – 25. Большой пакет Заявления (страницы 92-141) с письмом Гильому, отправлен. Начал Ответ Мадзини».

Прочитав рукопись Бакунина, которая предназначалась для интернационалистов секции Юра, я должен был по ходу дела отправлять в Женеву последовательные части ее, чтобы они могли быть пересмотрены и, в случае необходимости, дополнены теми членами секции Альянса, такими как Жуковский и Перрон, которые были в состоянии это сделать. Таким образом, через несколько дней после прибытия второй партии из Локарно я отправил в Женеву ту часть рукописи, которую уже прочитал, то есть первые 62 страницы.

25 июля, как мы только что видели, Бакунин сделал перерыв, чтобы написать ответ Мадзини, который нападал на Интернационал и Парижскую коммуну в своем еженедельном журнале La Roma del Popolo. Написание этого ответа заняло у Бакунина четыре дня, с 25 по 28 июля; как только работа была закончена, он вернулся к Альянсу. Но он не стал продолжать работу над «Протестом» (или «Воззванием», «Заявлением»), 141 страница которого уже была написана; он предпринял по тому же вопросу новую работу, которая должна была стать Оправдательной запиской («Mémoire justificatif»), адресованным Федеральному комитету Сент-Имье: первые листы этой новой рукописи были отправлены мне 5 августа. (Этот Mémoire justificatif, или Доклад об Альянсе, также можно найти в V томе Oeuvres, с. 143).

Не продолжая редактировать рукопись «Протест Альянса», я сохранил в руках листы 63-141, и это было очень удачно, поскольку эти листы, за исключением листа 123 (см. ниже, с. 78), спаслись от уничтожения; тогда как 62 листа, от которых я отказался, никогда не были мне возвращены и должны считаться потерянными, если только по счастливой, но маловероятной случайности они не будут найдены в один прекрасный день каким-нибудь жителем Женевы.

Работа Бакунина не была использована, за исключением фрагмента, состоящего из листов 123-139, который был напечатан в конце 1871 года, с согласия автора, в нашем «Almanach du Peuple» за 1872 год под названием «Организация Интернационала». Кроме того, некоторые фрагменты были использованы в «Mémoire de la Fédération jurassienne» (Мемуар Юрской федерации) (1872-1873) или процитированы в I томе «L'Internationale, Documents et Souvenirs» (1905).

Что содержали эти 62 утраченные страницы? Моя память не дает мне ничего точного на этот счет: но изучение остальной части рукописи показывает, что начало было призвано рассказать читателю об организации секций Интернационала в Женеве, объяснить, что такое секции Fabrique (часового и ювелирного дела) и секции Bâtiment (строительная), и показать, как комитеты секций в итоге навязали свою власть корпоративным группам, которые взяли в привычку позволять себе руководить ими.

Чтобы в какой-то мере компенсировать эти утраченные начальные страницы и облегчить понимание остальных, я считаю полезным воспроизвести два отрывка из «Mémoire de la Fédération jurassienne», относящиеся к организации Интернационала в Женеве; содержание этих отрывков, как я могу утверждать, идентично по существу тем указаниям и соображениям, которые Бакунин более полно развил на отсутствующих страницах. Вот выдержка:

«Женевских рабочих можно разделить на две основные ветви: занятые в фабрикации часов, ювелирных и музыкальных изделий (сборщики корпусов, граверы и гильошировщики, изготовители секретов, изготовители пружин, гладильщики и заводильщики, изготовители спусков, ювелиры и так далее). Они получили свое имя не потому, что они работали на Фабрике, как, например, рабочие английских прядильных Фабрик, а потому, что на языке Женевы вся часовая промышленность, включая работодателей и рабочих, называлась одним словом – «Fabrique»; и, во-вторых, рабочие, не принадлежащие к Фабрике и занятые в так называемых крупных ремеслах (столяры, плотники, слесари, жестянщики, каменотесы, каменщики, штукатуры, кровельщики и так далее): в общем случае их называют строительными рабочими.

Фабричные рабочие почти все являются гражданами Женевы и живут там постоянно; их заработная плата примерно вдвое выше, чем у строительных рабочих; они лучше образованы, чем последние; они пользуются политическими правами и, следовательно, пользуются большим уважением со стороны лидеров буржуазных партий; одним словом, они образуют своего рода рабочую аристократию. Строительные рабочие, напротив, как правило, иностранцы, французы, савойцы, итальянцы, немцы, и образуют непостоянное население, которое постоянно меняется; их заработная плата минимальна, а работа гораздо более утомительна, чем у часовщиков; у них мало досуга, чтобы посвятить его образованию; И, как иностранцы, они не пользуются никакими политическими правами, поэтому они свободны от узкого и тщеславного патриотизма, который слишком часто характеризует собственно женевского рабочего; одним словом, строительные рабочие составляют настоящий пролетариат Женевы.

Рабочие строительных профессий первыми вступили в Интернационал (в 1866 и 1867 годах), в то время как рабочие Фабрики, хотя они уже объединились в профессиональные общества, в большинстве своем все еще проявляли осторожное ожидание или презрительное безразличие; некоторые даже проявляли полную враждебность». (Mémoire, стр. 22-23.).

«Мы указали на радикально противоположные тенденции двух больших групп рабочих в Женеве: Фабричных, состоящих исключительно из женевских патриотов с узкими буржуазными наклонностями, и Строительных, состоящих в основном из иностранных пролетариев, получающих лишь минимальную зарплату, равнодушных к мелким заботам местной политики и инстинктивно принимающих революционный социализм.

Прискорбной привычкой женевских рабочих, которая слишком сильно открывала двери для духа интриг и господства, было то, что они почти полностью концентрировали деятельность различных профессий на собраниях своих комитетов. Собрания секций проводились редко, и комитеты были похожи на правительства на копытах, действуя и говоря от имени своих секций, не советуясь с ними. Поскольку привычка к власти всегда оказывает развращающее влияние на тех, кто ей пользуется, комитеты рабочих-строителей имели почти такие же реакционные тенденции, как и комитеты Фабрики, и, как правило, вели с ними общее дело.

Влияние комитетов уравновешивалось общим собранием всех секций Женевы, которое созывалось при серьезных обстоятельствах. Там мелкие маневры лидеров тонули в народном потоке, а общие собрания всегда высказывались в революционном направлении и противостояли давлению, которое интриганы из комитетов пытались оказать в сторону реакции.

Такова была ситуация, которая сложилась в Женеве для пропагандистов коллективистских принципов. С одной стороны, комитеты – комитеты секций и кантональный или центральный комитет (так назывался Совет местной женевской федерации), состоящий из двух делегатов от каждой секции, – с буржуазными и реакционными тенденциями, увлекающиеся тайными маневрами и ведущие скрытые совещания, как настоящие правительства: с этой стороны коллективисты могли встретить только враждебность. С другой стороны, люди из секций: в секциях Фабрики они были реакционными или равнодушными, нерешительными; в Строительных секциях они были революционными; и поскольку последние составляли большинство в общих собраниях, только там коллективистский принцип мог восторжествовать.

Между Фабрикой и строителями было несколько промежуточных профессий: типографы, портные, сапожники и так далее; и здесь комитеты были реакционными, а народ слишком часто попадал под их влияние». (Mémoire, стр. 65-66.).

Эти несколько отрывков, как мне кажется, образуют введение, которое вполне увязывается с тем, что мы найдем в начале сохранившейся части рукописи.

Джеймс Гильом

I. Развращение тщеславием и честолюбием

…[2]то, что они[3] думают и чего хотят, думают и хотят их секции, так что им даже нет нужды спрашивать их, как следует поступить и действовать в том или другом случае от их имени.

Эта иллюзия, эта фикция прискорбна во всех отношениях. Она очень прискорбна, во-первых, в отношении общественной нравственности самих вождей, поскольку она приучает их смотреть на себя, как на неограниченных хозяев над известной группой людей, как на несменяемых, постоянных вождей, власть которых узаконена как теми услугами, которые они оказали, так и самим временем, в продолжение которого длилась эта власть. Лучшие люди легко развращаются, их легко становится подкупить, в особенности, если сама среда способствует этому, благодаря отсутствию серьезного контроля и постоянной оппозиции. В Интернационале не может быть речи о подкупе деньгами, потому что это сообщество еще слишком бедно, чтобы давать доходы или даже справедливое вознаграждение своим вождям. В противоположность тому, что происходит в буржуазном мире, корыстность и лихоимство в нем, стало быть, редки и бывают лишь в исключительных случаях. Но существует другой вид подкупа, которому, к сожалению, не чуждо Международное товарищество рабочих: это подкуп тщеславия и честолюбия.

II. Инстинкт Власти

Все люди обладают природным властным инстинктом, который берет свое начало в том основном законе жизни, что ни один индивид не может ни обеспечить себе существование, ни заставить уважать свои права иначе, как посредством борьбы. Эта борьба между людьми началась с людоедства; потом, продолжаясь в течение веков под различными религиозными лозунгами, она последовательно прошла, – очеловечиваясь очень медленно, мало-помалу, и иногда даже как бы возвращаясь к своему первоначальному варварству, – через все формы рабства и крепостничества. В настоящее время она происходит двояким образом: в виде эксплуатации наемного труда Капиталом и в виде политического, юридического, гражданского, военного, полицейского угнетения Государством и Государственной официальной Церковью, продолжая вызывать всегда во всех личностях, рождающихся в обществе, желание, потребность, иногда необходимость повелевать другими и эксплуатировать их.

Мы видим, что инстинкт повелевать другими, в своей первоначальной сущности, плотоядный инстинкт, животный, инстинкт дикаря. Под влиянием умственного развития людей, он в некотором роде облагораживается, принимает менее грубые формы, являясь орудием разума и преданным слугой той абстракции или той политической фикции, которая называется общественным благом; но по существу он остается таким же зловредным, он даже становится вреднее по мере того как, благодаря применению науки, действие его расширяется и усиливается. Если есть дьявол во всей человеческой истории, так это этот властный принцип. Он один, вместе с тупостью и невежеством масс, на чем он, впрочем, всегда основывается и без чего не мог бы существовать, он один породил все несчастья, все преступления и все постыдные факты истории.

И этот проклятый принцип неизбежно существует, как естественный инстинкт, в каждом человеке, не исключая самых лучших людей. Каждый носит в себе его зародыш, а известно, что каждый зародыш, в силу основного закона жизни, должен необходимо развиваться и расти, если только он находит в окружающей среде благоприятные условия для своего развития. Эти условия в человеческом обществе – тупость, невежество, безразличное ко всему отношение, апатия и рабские привычки масс; так что можно с полным правом сказать, что сами эти массы рождают этих эксплуататоров, угнетателей, деспотов, палачей человечества, чьими жертвами они являются. Когда они безмятежно спят и терпеливо переносят свое унижение и рабство, лучшие люди, рождающиеся в их среде, наиболее умные, наиболее энергичные, те, которые в иной среде могли бы оказать огромные услуги человечеству, становятся неизбежно деспотами. Они становятся ими, часто ошибаясь на свой собственный счет и думая, что работают на благо тем, кого они угнетают. Наоборот, в обществе сознательных людей, с живым умом, ревниво оберегающих свою свободу и готовых в каждый момент выступить на защиту своих прав, самые большие эгоисты, самые зложелательные личности, становятся хорошими. Такова власть общества, в тысячу раз более сильная, чем власть самых сильных личностей.

Итак, стало быть, ясно, что отсутствие постоянной оппозиции и контроля становится неизбежным источником нравственной испорченности для всех лиц, облеченных какой-нибудь общественной властью; и что те из них, которым дорого спасти свою личную нравственность, должны во-первых, стараться не оставаться слишком долго у власти, а во-вторых, пока у них находится в руках эта власть, стараться вызвать против себя эту оппозицию, подвергнуть себя этому спасительному контролю.

III. Последствия властного духа комитетов

Этого-то обыкновенно и не делали члены Комитетов Женевы, без сомнения, благодаря незнанию опасностей, каким они подвергались с точки зрения общественной нравственности. Посвящая себя всецело деятельности в Комитетах, они приобрели приятную привычку командовать, и в силу некоторого рода галлюцинации естественной и почти неизбежной у всех людей, которые слишком долго держат власть в своих руках, они вообразили себя незаменимыми людьми. Таким образом, незаметно образовалась в самих секциях строительных рабочих, ярко пропитанных народным духом, нечто вроде правящей аристократии. Мы увидим сейчас, какие гибельные последствия вызвало это для организации Международной Ассоциации Трудящихся в Женеве.

Нужно ли говорить, насколько такое положение вещей прискорбно для самих секций? Оно все более и более сводит их к нулю, превращает в состояние чисто фиктивных организаций, которые существуют только на бумаге. С возрастающей властью комитетов естественно развились безразличие и невежество секций во всех вопросах, кроме вопроса стачек и членских взносов, которые к тому же производятся все с большими и большими затруднениями и очень нерегулярно. Это естественный результат умственной и нравственной апатии секций, а эта апатия является, в свою очередь, таким же необходимым следствием автоматического подчинения, до какого довел секции властный дух комитетов.

Во всех других вопросах, за исключением стачек и членских взносов, строительные Рабочие отказались от собственного суждения, от всякого участия в обсуждении их от всякого вмешательства; они во всем полагаются на решения своих Комитетов. «Мы избрали комитет, он должен решать». Вот, что строительные рабочие часто отвечают тем, кто старается узнать их мнение по какому-нибудь вопросу. Они дошли до того, что не имеют больше никакого мнения, подобные белым листам бумаги, на которых их Комитеты могут писать все, что хотят. Лишь бы только их Комитеты не требовали у них слишком много денег и не торопили их слишком вносить то, что полагается, они могут не спрашивая их, решать и делать безнаказанно от их имени все, что им кажется нужным.

Это очень удобно для Комитетов, но это отнюдь не благоприятствует общественному, умственному и нравственному развитию секций ни действительному развитию коллективного могущества Международного Товарищества. Так как реальными остаются только Комитеты, которые, благодаря некоторого рода фикции, свойственной всем правительствам, выдают свою волю и свои мысли за волю и мысли своих секций, тогда как в действительности эти последние в большинстве обсуждаемых вопросов не имеют ни воли, ни мыслей. Но Комитеты, представляя только самих себя и имея за собой только невежественные и безразличные массы, способны лишь образовать фиктивную силу, а не настоящую. Эта фиктивная сила, отвратительное и неизбежное последствие властного принципа, проникнув в организацию секций Интернационала, чрезвычайно благоприятна для развития всякого рода интриг, тщеславия, честолюбия и личных интересов; она даже является превосходным средством, чтобы внушить пролетариату чувство детского самодовольства и уверенности, столь же смешной, как и роковой; она превосходна также, чтобы поразить воображение буржуа. Но она не принесет никакой пользы в борьбе на жизнь и на смерть, какую должен вести теперь пролетариат всех стран против еще слишком реальной силы буржуазного мира.

Это безразличие по отношению к общим вопросам, которая все больше и больше проявляется у строительных рабочих; эта умственная лень, заставляющая их полагаться во всех вопросах на решения своих Комитетов, и вытекающая отсюда, как естественное следствие, привычка к автоматическому и слепому подчинению, делают то, что в самих Комитетах большинство входящих в состав их членов становятся бессознательным орудием мысли и воли трех или двух, иногда даже кого-нибудь одного из своих товарищей, более умного, более энергичного, более настойчивого и более активного, чем другие. Таким образом, большинство секций представляет лишь массы управляемых либо олигархией, либо даже совершенно личной диктатурой, скрывающей свою самодержавную власть под самой демократической формой в мире.

При таком положении дел, чтобы взять в свои руки управление всей Женевской Международной Ассоциацией, и именно группой строительных рабочих, нужно было сделать только одно: привлечь на свою сторону, всевозможными средствами, нескольких наиболее влиятельных вождей секции, – десятка два или три лиц самое большее. Заполучив их и надлежащим образом подчинив их себе, вы имели все секции строительных рабочих в своих руках. Такое именно средство и употребили, с большим успехом, ловкие вожаки Женевской Фабрики[4].

Кульминационный пункт собственно женевской организации, это Женевский Центральный Комитет[5]. Каждая секция посылает в этот комитет двух делегатов так что он должен собирать на своих заседаниях, теперь, когда число секций Женевского Интернационала достигло[6] … считая по два делегата от каждой, … членов. Очень редко бывает, чтобы число делегатов, действительно собирающихся на регулярных заседаниях Центрального Комитета, достигало трети общего их числа.

Центральный Комитет является бесспорно высшей властью в Женевском Интернационале. Благодаря тем полномочиям, какими он облечен, и благодаря своим непосредственным сношениям со всеми секциями, чьим он, впрочем, считается прямым выразителем, представителем, и в некотором роде постоянным парламентом, Центральный Комитет обладает, разумеется, большей властью, чем сам Федеральный Комитет[7]. Этот последний является исключительным и высшим представителем коллективных интересов, стремлений, мысли и воли всех Секций Романской Швейцарии, как по отношению к Генеральному Совету Международной Ассоциации Трудящихся, так и по отношению к национальным организациям этой Ассоциации во всех других странах. В этом отношении, он находится в зависимости, во первых от Генерального Совета, – против решений которого он, впрочем, всегда может обращаться к Общим Конгрессам, – и затем, и более непосредственно, еще от Федеральных Конгрессов секций Романской Швейцарии, которые не только имеют право его контролировать и вменять ему в обязанность исполнение своих окончательных постановлений, но и лишить его полномочий и заменить его другим Федеральным Комитетом.

Федеральный Комитет, кроме того, является верховным руководителем Газеты федерации. Редакция ее, правда, назначается Романским Конгрессом, но она выходит под наблюдением федерального комитета, который имеет неотъемлемое право придавать ей свой дух. Если только он умеет пользоваться этим оружием, оно обеспечивает ему большую власть, ибо газета, обращаясь непосредственно ко всем членам Интернационала, может сильно способствовать тому, чтобы выработать в них общее[8] направление.

Таковы главные прерогативы Федерального Комитета. Нужно прибавить к ним еще очень важное право и обязанность брать в свои руки руководство стачками, когда эти последние, переступая за пределы данной местности, нуждаются в[9] активном содействии или даже в материальной и моральной поддержке всех секций Романской Федерации, также как и секций других стран.

Помимо этих прав, впрочем, весьма значительных, у него не остается других прав, кроме права надзора, арбитража и, в случае нужды, призыва к соблюдению основных принципов Международной Ассоциации, каковые были сформулированы на общих Конгрессах, и других обязанностей, кроме обязанности регулярного посредника между Генеральным Советом и местными организациями. В местностях, где существует Центральный Комитет[10], то есть местный парламент секций, Федеральный Комитет не имеет права обращаться непосредственно к этим последним; он может это делать только при посредстве Центрального Комитета, который является естественным оберегателем свободы и местной автономии против притязаний власти. Федеральный Комитет не может, следовательно, оказывать непосредственного влияния и непосредственного действия на секции: эта возможность принадлежит исключительно Центральному Комитету, которому она обеспечивает гораздо большую местную власть, чем власть Федерального Комитета.

Власть Центрального Комитета, находящегося, конечно, под контролем, скорее формальным, чем действительным, Федерального Комитета и, более серьезно, под контролем критики федерального органа, газеты, – если только Федеральный Комитет захочет в случае нужды воспользоваться против него этим последним, – не имеет других истинных границ в управлении внутренними местными делами, кроме тех, которые она встречает в автономном начале секций и в общих собраниях, являющихся некоторого рода местными Конгрессами, не представительными, а настоящими народными Конгрессами, в том смысле, что все наличные члены Интернационала принимают в них участие. Конгрессы эти, согласно статутам, принятым на первом Романском Конгрессе, происходившем в январе[11] 1869 года в Женеве, имеют право отменить все решения Центрального Комитета и даже предписать ему свою волю, сохраняя за Центральным Комитетом право апелляции к Федеральному и Романскому Конгрессу, апелляции, которая, впрочем, может иметь место только в тех случаях, когда решения, принятые общими собраниями, будут противоречить основным принципам Международной Ассоциации.

Там, где автономия секций действительно существует, она ставит очень серьезные границы произволу Центрального Комитета. Поэтому женевский Центральный Комитет всегда почтительно преклонялся перед правом секций Фабрики, солидная организация которых, как мы уже заметили[12], не только предшествует существованию Международной Ассоциации, но даже, во многих отношениях чужда, чтобы не сказать совершенно противоречит, духу и самим принципам Ассоциации.

Совершенно иначе обстоит дело с секциями строительных рабочих, организация которых, слишком несовершенная и часто даже, как мы уже видели, сосредоточивающаяся исключительно в их Комитетах, не внушает такого же уважения к себе Центральному Комитету. Достаточно было бы этому последнему склонить на свою сторону Комитет упорствующей в своем мнении секции, чтобы сломить оппозицию. Впрочем, до сих пор мы почти не имели примера такой оппозиции.

Оставалось, следовательно, только единственное средство для защиты независимости и прав строительных рабочих: это Общие Собрания. И, нужно сказать, ничто не было так антипатично Центральному Комитету, как эти действительно народные Собрания, которые он всегда старался заменить Собраниями Комитетов всех секций, то есть собранием правящей аристократии.

Мы вернемся к этому важному пункту. Теперь мы должны выяснить, какой интерес Центральный Комитет, – который внешним образом является представителем не какой-нибудь клики, а всех секций, – мог иметь в том, чтобы заменить народные Собрания этими правительственными Собраниями. Не является ли сам Центральный Комитет чем-то в роде народного парламента, избранного всеобщим голосованием всех секций? Юридически – да, но фактически – нет. Фиктивно он представляет всех, но в действительности, после нескольких месяцев борьбы, он теперь представляет только женевское владычество.

IV. Пролетариат и рабочая аристократия

Итак, мы изложили теперь, насколько возможно короче, главные фазы этой борьбы, которые покажут нам, каким образом Центральный Комитет, бывший прежде чисто народным и демократическим учреждением, превратился мало-помалу в учреждение правительственное, женевское и аристократическое.

Так как в Международной Ассоциации Женевы число секций строительных рабочих вместе с промежуточными секциями (типографы, портные, сапожники и так далее) больше числа секций Фабричных рабочих и каждая секция, каково бы ни было число ее членов, представлена в Центральном Комитете только двумя делегатами, то члены не женевцы в этом Комитете должны бы были быть в большинстве, а Женевцы в меньшинстве. Однако, не всегда было так, по той простой причине, что несколько промежуточных секций и даже некоторые секции строительных рабочих, хотя большей частью состоящие из иностранцев, с самого начала взяли обыкновение посылать в Центральный Комитет делегатов из Женевских Товарищей, которые, повинуясь своим патриотическим внушениям, голосуют почти всегда вместе с фабрикой.

Но даже когда делегаты женевцы были численно в меньшинстве в Центральном Комитете, они всегда имели преобладающий голос, и это по многим причинам. Во-первых, женевские рабочие, взятые в массе, гораздо более образованы, имеют гораздо больше политического опыта и владеют несравненно лучше словом, чем строительные рабочие. Во-вторых, секции Фабричных рабочих всегда имели делегатами в Центральном Комитете своих наиболее умных, наиболее видных членов, часто даже своих главных вождей, которым они вполне доверяли и которые, согласно налагаемой статутами на всех делегатов обязанности по отношению к своим секциям, регулярно отдавали отчет своим доверителям обо всем, что они предлагали и за что голосовали в Центральном Комитете, и требовали у них инструкций для своего дальнейшего поведения; так что секции фабрики могли и могут сказать, что они действительно представлены в Центральном Комитете, тогда как большей частью представительство секций строительных рабочих в Центральном Комитете лишь простая фикция.

Сила строительных рабочих, как мы уже сказали, заключается не в научном, политическом и умственном их развитии, а в правильности и глубине их инстинкта, также как в их природном здравом смысле, благодаря которому они почти всегда угадывают правильный путь, когда они не дают увлечь себя софизмами какого-нибудь ритора и лживыми речами злостных интриганов, что к сожалению случается слишком часто. Они насчитывают в своей среде мало образованных людей[13], привыкших публично спорить и которые имели бы организационный и административный опыт. Они приберегают наиболее сметливых товарищей для своих секционных комитетов и отправляют часто делегатами в Центральный Комитет наименее смышленых, наименее рьяных. Эти делегаты, плохо или совсем не понимая важности возложенной на них миссии, часто пропускают заседания Комитета и почти никогда не дают отчета своим секциям о решениях и постановлениях Комитета, в которых, даже когда они присутствуют, они чаще всего принимают лишь пассивное участие, как автоматы.

Понятно, что при таком большинстве, даже когда имеется большинство, собственно женевское меньшинство должно иметь перевес на своей стороне. Что ж, этот перевес, который к тому же все возрастает, сдерживал в продолжение некоторого времени один человек, товарищ Броссе, слесарь.

Нам нет необходимости говорить, что представляет из себя Броссе[14]. Соединяя в себе вместе с действительным добродушием и большой простотой манер энергичный, горячий и гордый темперамент; умный, талантливый и угадывающий умом вещи, которых у него не было ни времени, ни средств усвоить путем науки; страстно преданный делу пролетариата и до крайности ревниво оберегающий права народа; как таковой, отъявленный враг всех властных претензий и стремлений, это настоящий народный трибун. Чрезвычайно уважаемый и любимый всеми строительными рабочими, он сделался в некотором роде их естественным вождем и, в качестве такового, он один, или почти один, как в Центральном Комитете и на Собраниях правлений Комитетов, так и на народных Собраниях, выступал против Фабрики.

В продолжении нескольких месяцев, а именно с момента прекращения[15] апрельской стачки 1868 года до своего избрания Председателем Федерального Комитета Романской Швейцарии на первом Романском Конгрессе в Январе 1869 года[16], он оставался на посту. Это был героический период его деятельности в Интернационале. В Центральном Комитете, также как и на Собраниях Комитетов, он был действительно единственным, кто противостоял фабрике, и очень часто, несмотря на сильную женевскую коалицию, поддерживаемую всеми реакционными элементами этих комитетов, он одерживал победу. Можно себе представить, как его ненавидели вожаки Фабрики[17].

V. Буржуазная политика и Пролетариат

Главным вопросом, вокруг которого возникли разногласия, был следующий: будет ли организована Международная Ассоциация в Женеве на истинных и широко международных началах этого сообщества, или же, сохраняя великое имя Интернационала, оно станет исключительно узко Женевским? – цель, к которой естественно всеми силами стремятся собственно женевские рабочие, – масса, разумеется, не отдавая себе в этом отчета, а вожди вполне сознательно, прекрасно зная, что в этом последнем случае Интернационал не замедлит сделаться в скором времени в их руках могучим средством победоносного вмешательства в местную политику Женевского Кантона, в пользу не социализма, а радикальной[18] партии.

Это было началом в Интернационале Женевы вечного спора между буржуазным радикализмом и революционным социализмом пролетариата; спор этот, тогда только что зарождавшийся и не имевший еще, разумеется, определенной формы, велся между двумя противоположными партиями под влиянием скорее инстинктивных стремлений, чем ввиду ясно осознанных ими целей, и вполне выяснился только позднее, в 1869 году, под влиянием газеты «Égalité» и пропаганды Секции Альянса.

Нам нет нужды объяснять Вам, Товарищи[19], насколько те, которые защищали партию революционного социализма, были правы, и насколько те, которые хотели сделать Интернационал орудием политики буржуазного радикализма, ошибались, насколько этим самым последние, разумеется, не зная и не желая этого, работали в пользу полного крушения духа, сути и самой будущности Международной Ассоциации.

Вы хорошо знаете, что этот же самый спор возобновился на последнем общем Конгрессе Ассоциации, имевшем место в Базеле в Сентябре 1869 года, и что партия буржуазного радикализма, или скорее партия двусмысленного примирения рабочего социализма с политикой буржуазных радикалов, чтобы ни говорили наши политические противники, встретила молчаливое порицание со стороны большинства Конгресса. Напрасно большинство делегатов немецкой Швейцарии и оба делегата Фабричных секций Женевы[20], вместе с почти всеми немецкими делегатами, старались, чтобы Конгресс поставил на обсуждение знаменитый вопрос о Референдуме[21] или прямом народном законодательстве. Внесенный в порядок дня, как последний вопрос, он не обсуждался за недостатком времени и потому что было очевидно, что большинство Конгресса было против.

Для вас, так и для нас ясно, что социалистическая революция[22] пролетариата не может вступить в союз ни с какой фракцией, даже наиболее передовой, буржуазной политики, не став сейчас же, вопреки своей воле, орудием этой политики;[23] и что программа Социал-Демократической Партии в Германии, принятая Съездом этой партии в Августе 1869 года, – программа, которую она, к счастью, в силу самой логики вещей, принуждена в настоящее время радикально изменить и которая, объявив, что «Завоевание политических прав является предварительным условием освобождения пролетариата», становилась этим самым в жгучее противоречие с основными принципами Международной Ассоциации, делая буржуазную политику основой социализма, – ибо всякая предварительная политика, то есть политика, которая предшествует социализму и которая ведется, стало быть, вне его, то есть против него, может быть исключительно буржуазной; – что эта программа, говорим мы, могла лишь привести к тому, чтобы заставить социалистическое движение пролетариата тащиться в хвосте за буржуазным радикализмом.

Для Вас, как и для нас, очевидно, что политический или буржуазный радикализм, каким бы красным, каким бы революционным он ни называл себя, или ни был им на самом деле, не может и никогда не будет в состоянии желать полного экономического освобождения пролетариата, так как противно самой природе вещей, чтобы какое-нибудь реальное существо, индивид или коллектив, мог хотеть разрушения самих основ своего существования; что, следовательно, буржуазный радикализм, хочет он или не хочет[24], сознательно или бессознательно, будет всегда обманывать рабочих, которые будут иметь глупость довериться искренности его социалистических стремлений или намерений. Радикалы[25] ничего не будут иметь против, чтобы еще раз воспользоваться физической силой и голосами пролетариата для достижения своих исключительно политических целей, но никогда они не захотят и не смогут служить этому последнему орудием для завоевания им экономических и социальных прав.

Мы одинаково убеждены, – не правда ли?[26] – что пролетариат был бы вдвойне обманут, заключив союз с буржуазным радикализмом; во-первых, потому что этот последний стремится к целям, не имеющим ничего общего с целью пролетариата и даже диаметрально-противоположным ей; а затем, потому что буржуазный радикализм не составляет даже силы. Он истощен, и его полное истощение проявляется слишком ярко во всех странах Европы в настоящее время, чтобы возможно было в этом ошибиться. Он не верит больше в свои собственные принципы, он сомневается даже в своем собственном существовании, и он тысячу раз прав в том, что сомневается в этом, потому что, действительно, у него нет больше никакого права на существование. В настоящее время остаются лишь две реальные партии: партия прошлого и реакции, обнимающая все имущие и привилегированные классы и стоящая ныне, с большей или меньшей откровенностью, под знаменем военной диктатуры и власти Государства; и партия будущего и полного освобождения человечества, партия революционного социализма, партия пролетариата.

Посредине – платонические вздыхатели, бледные призраки либерального и радикального республиканизма. Это жалкие блуждающие тени, которые хотели бы уцепиться за что-нибудь реальное, живое, чтобы найти себе какую-нибудь причину существовать. Отброшенные реакцией в партию народа, они хотели бы управлять им, и они парализуют его, сбивают его с истинного пути и препятствуют его развитию, не принося ему взамен ни тени материального могущества, ни даже какой-нибудь плодотворной идеи.

Социал-Демократы Германии сделали опыт с ними. Чего только они не делали, начиная с 1867 года, чтобы заключить патриотический, пангерманский, оборонительный и наступательный союз с знаменитой демократической, республиканской, радикальной и глубоко буржуазной партией, которая называлась Народной Партией (Volkspartei), одной из творцов и славных защитников не менее знаменитой Лиги Мира и Свободы, партией, которая, образовавшись в противовес Прусско-германской политики Бисмарка, на юге Германии, имела свой главный центр в Столице этих добрых Швабов, в Штутгарте. Не понимая, что эта партия была лишь бессильным призраком, Социал-Демократы Германии сделали ей всевозможные и даже невозможные уступки, они настоящим образом кастрировали себя, чтобы спуститься до ее уровня, и чтобы быть в состоянии оставаться в союзе с ней. Мы видим теперь, насколько все эти уступки были бесполезны и вредны: Народная Партия, рассеянная, как пыль, победами и Прусско-германской жестокостью императора Вильгельма, не существует больше, и Социал-Демократическая Партия, которая не может быть ни рассеяна, ни уничтожена, потому что это не партия буржуазии, а партия немецкого пролетариата, должна переделать и расширить свою программу, чтобы иметь идею, душу или цель, равные силе своего тела.

Оттого что мы энергично отвергли всякое соглашательство и союз с буржуазной политикой, даже наиболее радикальной, про нас глупо или клеветнически говорили, что, считаясь только с экономической или материальной стороной социального вопроса, мы безразличны к великому вопросу свободы и что тем самым мы вступали в ряды реакции. Один немецкий делегат на Базельском Конгрессе осмелился даже заявить, что тот, кто не признавал вместе с программой (германской) Социал-Демократией, что «завоевание политических прав есть предварительное условие социального освобождения» – или, иначе выражаясь, что для того, чтобы освободить пролетариат от капиталистической или буржуазной тирании, нужно сначала войти в союз с этой тиранией, чтобы либо провести реформу, либо совершить политическую революцию, – сознательно или бессознательно быть союзником Цезарей.

Эти господа сильно ошибаются, – и, «сознательно или бессознательно», стараются обмануть публику, – на наш счет. Мы любим свободу гораздо больше, чем они; мы любим ее настолько сильно, что хотим, чтобы она была полная и цельная; мы хотим, чтобы она была действительностью, а не фикцией; и потому-то мы решительно отвергаем всякий союз с буржуазией, убежденные; что всякая свобода, завоеванная при помощи буржуазной политики, буржуазными средствами и оружием, или благодаря союзу обманутых простаков с буржуазией, может быть вполне реальной и очень полезной для господ буржуа, но для народа будет всегда лишь фикцией.

Господа буржуа всех партий и даже самых передовых, какими бы космополитами они ни были, когда дело идет о том, чтобы заработать деньги все более и более широкой эксплуатацией народного труда, в политике также все горячие и фанатические патриоты своего Государства. Так как патриотизм в действительности, как прекрасно сказал знаменитый убийца парижского пролетариата и современный спаситель Франции, господин Тьер, есть не что иное, как культ национального Государства. Но Государство означает господство, а господство означает эксплуатацию, что показывает, что слово «народное Государство» (Volksstaat), ставши и остающееся еще, к сожалению, и теперь лозунгом Немецкой Социал-Демократической Партии, есть смешное противоречие, фикция, ложь, без сомнения бессознательная со стороны тех, кто его проповедует, и очень опасная ловушка для пролетариата. Государство, каким бы народным его не делали по форме, всегда останется институтом господства и эксплуатации и, следовательно, для народных масс вечным источником рабства и нищеты. Следовательно, нет другого средства освободить экономически и политически народы, дать им одновременно материальное благосостояние и свободу, как уничтожив Государство, все Государства, и убив тем самым раз навсегда то, что называли до сих пор политикой; так как политика есть не что иное, как механизм, проявление, как внутреннее, так и внешнее, деятельности Государства, то есть практика, искусство и наука господствовать и эксплуатировать массы на пользу привилегированным классам.

Неверно, стало быть, утверждать, что мы уклоняемся от политики. Мы не уклоняемся от политики, раз мы хотим положительно ее убить. Вот существенный пункт, в котором мы расходимся решительным образом с политическими партиями и радикальными буржуазными социалистами. Их политика состоит в использовании, в реформе и преобразовании политики и Государства; тогда как наша политика, единственная которую мы признаем, это полное упразднение Государства и политики, являющейся необходимым его проявлением.

И только потому, что мы хотим откровенно этого упразднения, мы считаем себя в праве называться Интернационалистами и революционными социалистами; ибо кто хочет заниматься политикой иначе, чем мы, кто не хочет вместе с нами упразднения политики, тот должен необходимо творить Государственную политику, патриотическую и буржуазную, то есть отвергать фактически, во имя своего великого или малого национального Государства, человеческую солидарность народов вовне, также как и экономическое и социальное освобождение масс внутри страны.

Что касается отрицания человеческой солидарности во имя патриотических эгоизма и тщеславия, или, выражаясь более вежливо, во имя величия и национальной славы, мы видели печальный пример этого как раз в партии или, скорее, в программе и политике вождей Социал-Демократической партии в Германии. Перед последней войной[27] эта партия, по-видимому, совершенно приняла Пангерманскую программу буржуазной радикальной и мнимо народной партии – Volkspartei[28].

Как и вожди этой партии, не китайских, а немецких теней, вожди Социал-Демократической партии тоже отправились в Вену, чтобы развить сильнее националистический и пангерманский[29] дух в пролетариате Австрии, по их мнению слишком космополитичном, слишком человечном в своих социалистических стремлениях, и внушить ему идеи и стремления, более узко политические и патриотические, словом, чтобы дисциплинировать его и преобразовать в большую национальную, исключительно германскую партию. Логика этой ложной позиции и этой очевидно политической и патриотической измены по отношению к принципу международного социализма, толкнула их даже на попытку сближения с партией, называемой в Австрии, немецкой партией, полу-либеральной, полу-радикальной, но в высшей степени официальной и буржуазной; с партией, которая хочет именно порабощения всех не немецких народов Австрии, и в особенности Славян, подчинив их исключительному господству германского[30] меньшинства, посредством Государства. И, в то время как они упрекали, как видно с большим основанием, господина фон Швейцера в том, что он непозволительным образом любезничает с Кнуто-прусским Пангерманизмом господина фон Бисмарка, сами они косвенным образом любезничали с[31] Пангерманизмом квази-либеральных Министров Австрии. Поэтому они были сильно удивлены и комично разгневанны, когда увидали, что эти либералы, эти радикалы и официальные патриоты Австрии преследовали рабочие ассоциации. Однако, логика была на стороне министров, а не на их. Министры, как умные и верные служители Государства, тысячу раз были правы сурово преследовать социалистических рабочих, и если было что-нибудь странное, во всем этом, так это наивность вождей Социал-Демократической партии, которые до такой степени не знали условий существования Государства, всякого Государства, что могли возмущаться против этих неизбежных преследований и удивляться им.

Впрочем, все, о чем мы говорим здесь, из области прошлого, это было давно. Огромные и ужасные события, которые развернулись с тех пор, как в Германии, так и за ее пределами, и которые изменили лицо Европы, вылечили, нужно надеяться навсегда, Социал-Демократов Германии и от традиционной наивности, и от их националистических, политических и патриотических вожделений. Их достойное хвалы поведение во время и после войны, энергичный[32] протест против преступлений официальной Германии и против подлости буржуазной Германии, включая сюда и радикалов из Volkspartei, дань уважения, какую они отдали, обнаружив поистине геройскую смелость, революции и величественной смерти Парижской Коммуны, все это доказывает, что Социал-Демократическая партия, включающая в себя в настоящий момент громадное большинство пролетариата Германии, порвала, наконец, цепи, приковывавшие ее до того времени к буржуазно-патриотической политике Государства, чтобы следовать отныне исключительно по великому пути международного освобождения, который один только может привести пролетариат к свободе и благоденствию[33].

Вот чего мнимые социалисты Фабрики в Женеве до сих пор не смогли понять. С самого начала они хотели вести женевскую политику в Интернационале и превратить последний в орудие этой политики. Это имело в женевском Интернационале еще меньше смысла, чем в Социал-Демократической партии Германии, потому что в Германии, по крайней мере, – мы не говорим об Австрии, – в Германии все рабочие – немцы, тогда как в женевском Интернационале большинство членов в это время были иностранцы, что придавало этой организации вдвойне международный характер, ибо она была не только международной по своим намерениям и своей программе, но международная также еще и по своему положению и фактически, так как большинство ее членов были вынуждены, благодаря тому, что они были другой национальности, оставаться совершенно в стороне от политики и всех местных интересов Женевы. Сделать из Интернационала орудие женевской политики, значило принудить массу рабочих французов, итальянцев, савояр или даже швейцарцев других Кантонов[34] играть смешную роль солдат, работников[35] в деле, которое им совершенно чуждо, в исключительную пользу и под непосредственным командованием более или менее честолюбивых вождей секций рабочих-граждан Женевы?

Этот решающий аргумент и был выставлен против них. Им сказали: «Так как вы женевские граждане, занимайтесь сколько вам угодно женевской политикой вне Интернационала: это ваше право, это, может быть, ваш долг; во всяком случае, это нас не касается. Но мы не признаем за Вами права переносить Вашу борьбу и Ваши местные интриги в нашу Международную Ассоциацию, которое, как одно его название показывает, должно преследовать гораздо более важные и великие цели, чем вся эта патриотическая выставка личных честолюбий буржуазного радикализма».

Впрочем, нужно сказать, что в эту эпоху, то есть во вторую половину 1868 года, после того как крупная стачка строительных рабочих показала буржуа-политиканам Женевы, что Интернационал мог и должен был стать великой силой, радикальная партия еще не забрала его в свои руки. Наоборот, рабочие-граждане Женевы, ставши членами Интернационала, под влиянием Товарищей Филиппа Беккера, Серно-Соловьевича, Шарля[36] Перрона, образовали новую партию социалистических демократов под председательством господина Адольфа[37] Каталана, молодого человека достаточно честолюбивого, чтобы легко переменить в случае надобности программу, и который, отвергнутый радикальной партией, одно время надеялся, что зарождающееся могущество Интернационала, в который он даже не входил и против которого он только что перестал бороться, может послужить ему карьерным трамплином. В этом случае он обнаружил как свою беспринципность, так и легкомыслие в своих расчетах, которые факты, конечно, разрушили. Молодая женевская партия Социалистической Демократии, программа которой содержала, впрочем, прекрасные вещи, но которые не осуществимы, пока будет существовать господство буржуазии, то есть пока будут существовать Государства, показала свою нежизнеспособность; просуществовав каких-нибудь два или три месяца, она умерла, задушенная и погребенная оппозицией или, скорее, почти единодушным равнодушием избирателей Кантона Женевы[38]. Она оказала, однако, большую услугу умеренной консервативной партии, называемой иначе «независимой», продолжив ее господство на два года. С этого времени рабочие-Граждане женевского[39] Интернационала после колебаний, длившихся несколько месяцев, стали выступать под знаменем радикальной партии. Что касается господина Каталана, он искал новых путей для своего молодого честолюбия, стараясь создать новую Консервативно-Социалистическую партию, в роде той, в какой погряз у вас[40] знаменитый гражданин Кульри.

VI. Кассы сопротивления

[41]Другой пункт разногласия между обеими партиями в Интернационале Женевы касался вопроса о кооперативном труде. Вы знаете, что существует два рода кооперации: буржуазная кооперация, которая стремится создать привилегированный класс, нечто в роде новой коллективной буржуазии, организованную в акционерное общество; и кооперация по-настоящему социалистическая, кооперация будущего, которая по этой самой причине почти неосуществима в настоящем. Понятно, что главные ораторы собственно женевских секций горячо защищали первую[42].

Наконец, был еще третий вопрос, очень важный с точки зрения практической организации Интернационала и борьбы пролетариата против произвола хозяев и капиталистов: это кассы сопротивления. Как они должны быть организованы? Каждая секция должна была иметь свою отдельную кассу и все кассы должны были федерироваться между собой? Или же должна была существовать для всех секций Романской Швейцарии «одна общая и неделимая касса сопротивления», так чтобы «ни один член, ни одна секция, которые захотели бы выйти потом из Международной Ассоциации, не могли требовать возвращения своих взносов»?

Мы цитировали собственные выражения «Проекта Статутов Касс Сопротивления, выработанного Комиссией, назначенной Центральной Секцией»; проект этот разработан был главным образом, можно даже сказать исключительно, товарищами Серно-Соловьевичем, Броссе и Перроном (?[43]), все трое[44] в то время были тремя главными борцами, тремя главными защитниками истинных принципов и истинных интересов Международной Ассоциации против слишком патриотического обособленчества и исключительности женевских граждан.

Этот проект был очень простой и в то же время очень практичный, очень серьезный. Если бы он был принят в то время, как он предлагался, в несколько месяцев создана бы была очень внушительная и солидная Касса сопротивления. Каждый член Международной Ассоциации в Женеве[45] должен был делать в эту Общую[46], единую и неделимую Кассу, через посредство Комитета своей Секции, ежемесячный Взнос в двадцать пять сантимов, то есть три франка в год, что, считая число членов Интернационала в кантоне Женевы[47] только в четыре тысячи, дало бы в течение только одного года значительную сумму в 12 тысяч франков. Этой Кассой должны были заведовать Комитет, в который каждая секция должна была делегировать своего представителя, и Бюро, избираемое этим Комитетом из своей среды. Комитет и Бюро должны были меняться и находиться под постоянным контролем Наблюдательного Совета и в особенности под контролем Общих Собраний; проект главным образом опирался на суверенные права этих последних.

При более близком изучении этого проекта мы видим в нем две цели, впрочем, неразрывно связанные одна с другой. Первая, это избавить Международную Ассоциацию в Женеве от двух опасностей, которые наиболее угрожали ему: первое, от сильного и разлагающего яда женевской политики и второе, от снотворного яда буржуазной кооперации, возвращая Интернационалу его истинную основу организацию экономической борьбы против эксплуатации хозяев и капиталистов, женевцев или не женевцев. Вторая цель, являвшаяся необходимым следствием первой, это заменить Центральный Комитет, который уже принял авторитарный и скрытый характер олигархического правительства, Комитетом Кассы Сопротивления, вынужденным по своей [48]Конструкции быть совершенно прозрачным и вполне подчиненным воле суверенного народа в лице его Общего Собрания. Это было прямой атакой против женевской олигархии, которая, завладев одним за другим всеми Комитетами секций, готовилась основать свое господство в Международном Товариществе Женевы. Понятно, почему этому проекту, после того как он был напечатан, не была даже оказана честь серьезного обсуждения.

Примечательно, что в дебатах по вопросу о кассах сопротивления с самого начала секции Фабрики стояли за систему отдельных касс, тогда как представители идеи и практической деятельности Интернационала, принятых всерьез, защищали против этих секций систему единой Кассы. Но позднее, и именно в Июле и Августе 1869 года, когда этот вопрос, согласно программе, предложенной лондонским Генеральным Советом для Базельского Конгресса, снова подвергся изучению, оказалось, что, наоборот, серьезные представители дела Интернационала стали[49] сторонниками свободной федерации отдельных касс всех секций, тогда как главные вожаки рабочих Фабрики поддерживали против них организацию одной единой кассы. Что же произошло, что вызвало такую полную перемену во взглядах в каждой из двух партий? Произошло то, что сторонники автономии и истинного равенства всех секций Интернационала, видя, что женевская Клика, несмотря на [50]их усилия, завладела всем Правлением Ассоциации, поняли, что если будет создана централизованная и единая касса, то высшее заведование этой Кассой, исключительное управление этим орудием войны, которым объединенные рабочие могут пользоваться для борьбы со своими хозяевами, и, следовательно, вся сила Интернационала необходимо перейдет в руки этой клики, этой правящей олигархии, уже и без того слишком победоносной. По той же самой причине вожди чисто Женевских секций естественно желали создания единой Кассы.

Спешим прибавить, что в этом желании не было никакой узкокорыстной задней мысли. Наоборот, мы с удовольствием отмечаем, что рабочие Фабрики никогда не обнаруживали скупости и всегда от всего сердца, широко поддерживали своим кошельком все рабочие объединения, как женевские и швейцарские, так и иностранные, которые, вынужденные объявить стачку, обращались к их моральной и материальной поддержке. Мы их упрекаем, стало быть, не в скупости, а в узости и часто даже грубости их женевского тщеславия, в их стремлении к исключительному господству; мы упрекаем их, что они вошли в Интернационал не для того, чтобы потопить там свою патриотическую обособленность в широкой человеческой солидарности, но чтобы придать ему, напротив, исключительно женевский характер; чтобы подчинить громадную толпу рабочих иностранцев, которые входят в его состав и были даже первыми его основателями в Женеве, самодержавному управлению своих вождей, и через их посредство, управлению своей радикальной буржуазии, для которой они сами более или менее служат лишь слепым орудием, обманутыми простаками.

VII. Народные собрания

Все эти вопросы обсуждались в тайне, как полагается правительственным совещаниям, в женевском Центральном Комитете, и чернь, масса, составляющая Международную Ассоциацию, была всегда очень неполно информирована о борьбе, которая велась в этой высшей Палате Сенаторов. Однако, борьба эта воспроизводилась, разумеется, далеко не в их искренней полноте, а отдельными эпизодами и в более или менее замаскированном виде, как на Общих Собраниях, так и на ежемесячных Собраниях Центральной Секции[51]. Как здесь, так и там горячий защитник истинных принципов Интернационала, независимости и достоинства строительных рабочих и суверенных прав народной Черни, угрожаемых растущим честолюбием и захватническими стремлениями господ Сенаторов из Комитетов, товарищ Броссе, нашел могучую поддержку со стороны товарищей Серно-Соловьевича, Перрона, Филиппа Беккера, Гета, Моншаля, Линдеггера и еще некоторых других, среди которых не надо забывать господина Анри Перре, вечного главного Секретаря Интернационала в Женеве, который с тактом, свойственным государственным мужам, во всех публичных дискуссиях, каковы бы, впрочем, ни были его личные мнения, устраивается всегда таким образом, чтобы казаться разделяющим мнение большинства[52].

На больших публичных Собраниях, естественно, самые широкие идеи, великодушные мысли всегда одерживали верх. В большинстве случаев, когда сознание народных масс не извращалось в продолжение долгого времени заинтересованным и ловким распространением клеветы и лжи, устанавливается на народных собраниях нечто вроде коллективного инстинкта, который непреодолимо толкает их в сторону справедливости, в сторону истины и который настолько могуч, что даже наиболее упорные личности поддаются ему. Интриганы, ловкие, всесильные на закрытых, более или менее тайных заседаниях комитетов, теряют обыкновенно большую дозу своей уверенности перед этими большими собраниями, на которых народный здравый смысл, опирающийся на этот инстинкт, расправляется с их софизмами. Истина и справедливость до такой степени заразительны здесь, что случалось очень часто, что на общих Собраниях всех Секций, даже рабочая масса секций Фабрики, – простой народ, входящий в собственно женевские Секции, – увлеченная общим энтузиазмом, голосовала за резолюции, противные идеям и мероприятиям, предлагаемым ее вождями.

Поэтому, как мы, впрочем, уже заметили, эти общие Собрания никогда не пользовались сочувствием этих последних, которые всегда предпочитали им Собрания Комитетов всех Секций. Правительственные и [53]тайные Собрания, происходившие почти всегда при закрытых дверях, недоступны рабочим массам Интернационала. Только члены, более или менее постоянные и неизменные, Комитетов Секций имеют право участвовать в них. Сходясь на частном и закрытом, собрании, они составляют вместе настоящую правящую аристократию Ассоциации. Это истина, много раз отмеченная, что достаточно человеку, даже наиболее либеральному и самому народному, войти в состав какого-нибудь правительства, чтобы он [54]переменил свою природу; если он не погружается очень часто в народные низы, если он не вынужден действовать постоянно открыто на глазах у всех, если он не подвергается спасительному режиму постоянного контроля и народной критики, которые должны постоянно напоминать ему, что он не хозяин над массами ни даже их опекун, а только их поверенный или избранный и в каждую минуту могущий быть смененным служащий, он подвергается неминуемо риску испортиться, имея дело исключительно с такими же аристократами, как он, и стать претенциозным и тщеславным глупцом, напыщенным сознанием своей важности.

Вот, на какую участь обрекли себя члены Комитетов Интернационала Женевы, отказав народу в доступе на свои собрания. Дух, царивший на этих собраниях, неизбежно должен был противостоять духу, царившему в народных Собраниях: насколько на последних проявлялись широта взглядов и великодушие, настолько первые отличались узостью. Здесь не могло быть инстинкта великих идей и великих дел, здесь был инстинкт фальшивой мудрости, жалких расчетов, мелочной ловкости. Одним словом, здесь господствовал властный и правительственный дух: не дух широких масс Интернационала, а дух главарей Женевской Фабрики.

Понятно, что эти Господа очень любят эти собрания Комитетов. Это очень благоприятная почва для полного проявления их женевской ловкости; они там правят как хозяева и они широко использовали эти собрания, чтобы настроить, чтобы дисциплинировать в желательном для них смысле и, если можно так выразиться, чтобы оженевить всех главных членов Комитетов иностранных Секций, чтобы мало-помалу заставить проникнуть в их ум и в их сердце правительственные и буржуазные инстинкты, которые всегда воодушевляли их самих. В самом деле, эти Собрания Комитетов Секций имели то преимущество, что давали им возможность лично знать наиболее выдающихся и наиболее влиятельных членов этих Секций, и достаточно им было склонить на сторону своей политики этих членов, чтобы стать абсолютными хозяевами всех Секций.

Поэтому мы видели, что до Января 1869 года, когда новые Статуты, принятые первым романским Конгрессом, вошли в силу, не общие Собрания, а Собрания Комитетов считались партией Женевской реакции как высшая законная инстанция Интернационала в Женеве. Общие Собрания, впрочем, не были ни регулярными, ни частыми. Их созывали только в исключительных случаях, и тогда их повестка дня, установленная заранее, была так переполнена, что оставалось лишь очень мало времени на обсуждение главных вопросов.

Но было другое место, где эти вопросы могли обсуждаться с гораздо большей свободой: это ежемесячные и иногда даже чрезвычайные Собрания Центральной Секции.

Центральная Секция, как мы сказали, была зародышем, первой клеткой, Международной Ассоциации в Женеве; она должна бы была оставаться его душой, вдохновительницей и его вечным центром пропаганды. В этом смысле, без сомнения, ее часто называли инициативной Секцией. Она создала Интернационал в Женеве, она должна была сохранить и развивать его дух. Все другие Секции – корпоративные, рабочие объединены и организованы в них не благодаря идейной связи, но благодаря факту и самой необходимости их общей[55] работы. Этот экономический факт, особая индустрия и особые условия эксплуатации этой индустрии капиталом, внутренняя и совершенно особая солидарность интересов, нужд, страданий, положения и стремлений, которая существует между всеми рабочими, входящими в состав одной и той же корпоративной секции, все это составляет реальную основу их объединения. Идея приходит после, как объяснение или как выражение развития и коллективного сознания этого факта.

VIII. Международная солидарность

Рабочий не нуждается в большой умственной подготовке, чтобы стать членом корпоративной Секции, представляющей его профессию. Он является ее членом совершенно естественно, даже прежде, чем он это знает. Ему нужно знать прежде всего, что он изнемогает от работы и что эта работа, которая убивает его, едва достаточная, чтобы прокормить его семью и скудно возобновить его расходуемые силы, обогащает его хозяина и что, следовательно, этот последний является его безжалостным эксплуататором, его неутомимым угнетателем, его врагом, хозяином, по отношению к которому он должен питать только ненависть раба и должен восставать против него, с тем чтобы потом, когда он окажется победителем, проявить по отношению к нему чувства справедливости и братства свободного человека.

Он должен также знать, и это нетрудно понять, что один он бессилен против своего хозяина, и чтобы не дать ему раздавить себя, он должен объединиться сначала со своими товарищами по мастерской, быть им верным, несмотря ни на что, во всякой борьбе, поднимающейся в мастерской против хозяина.

Он должен еще знать, что объединение рабочих одной и той же мастерской недостаточно, что нужно чтобы все рабочие одной и той же профессии, работающие в данной местности, объединились между собой. Когда он это знает, – и, если только он не слишком глуп, повседневный опыт скоро научает его понимать это, – он сознательно становится преданным членом своей корпоративной секции. Эта последняя уже фактически построена; но она не обладает еще международным сознанием, она является еще только совершенно местным фактом.

Тот же опыт, на этот раз коллективный, в непродолжительном времени преодолевает в сознании даже наименее умственно развитого рабочего узость этой исключительно местной солидарности[56]. Наступает кризис, стачка. Рабочие одной и той же профессии выступают за общее дело, требуют от своих хозяев увеличения заработной платы или уменьшения рабочего дня. Хозяева не хотят удовлетворить их требования, и так как они не могут обойтись без рабочих, они приглашают на место стачечников рабочих из других местностей, провинций или даже других стран. [57]Но в этих странах рабочие работают больше за меньшую плату; хозяева могут, стало быть, продавать свои продукты дешевле и этим самым, составляя конкуренцию продуктам страны, где рабочие зарабатывают больше при меньшем труде, они заставляют хозяев этой страны понижать заработную плату и увеличивать длину рабочего дня для своих рабочих; отсюда вытекает, что в конечном счете сравнительно сносное положение рабочих в одной стране может держаться только при условии, чтобы оно было также сносным во всех других странах. Все эти явления повторяются слишком часто, чтобы они могли остаться незамеченными самыми простыми рабочими. Тогда они начинают понимать, что для предохранения себя от постоянно возрастающего эксплуататорского угнетения работодателей им недостаточно организовать местную солидарность, что нужно, чтобы эта солидарность обняла всех рабочих одной и той же профессии, работающих не только в одной и той же провинции или в одной и той же стране, но во всех странах и в особенности в тех, которые особенным образом связаны между собой в торговом и промышленном отношении – Тогда составляется организация, не местная, ни даже только национальная, но настоящая международная организация данной профессии.

Но это еще не организация трудящихся вообще, это еще только международная организация одной только профессии. Для того чтобы необразованный рабочий признал действительную связь, которая необходимо существует между всеми этими профессиями во всех странах мира, нужно чтобы другие рабочие умственно более развитые и обладающие некоторыми познаниями в области экономической науки, пришли к нему на помощь. Не потому, что ему не хватало повседневного опыта в этом вопросе, а потому что экономические явления, которыми проявляется эта несомненная связь, бесконечно более сложны, так что их истинный смысл может ускользать и действительно ускользает очень часто от менее образованных рабочих.

Если предположить, что международная солидарность вполне установлена в одной какой-нибудь профессии и отсутствует в других, то необходимо последует, что в этой отрасли заработная плата рабочих будет выше и рабочий день короче, чем во всех других отраслях. А так как было доказано, что вследствие конкуренции капиталистов и хозяев между собой, источником настоящей прибыли тех и других является лишь сравнительно низкая заработная плата и наивозможно более длинный рабочий день, то ясно, что в отрасли, между рабочими которой существует международная солидарность, капиталисты и хозяева будут зарабатывать меньше, чем во всех других промышленностях; вследствие чего, мало-помалу, капиталисты перенесут свои капиталы и хозяева свой кредит и свою эксплуататорскую деятельность в менее или совсем неорганизованные отрасли. Но неизбежным следствием этого будет уменьшение в отрасли, международно организованной, спроса на работников и это естественным образом ухудшит положение трудящихся данной отрасли, которые будут вынуждены, чтобы не умереть с голоду, работать и довольствоваться меньшей заработной платой – Отсюда следует, что условия труда не могут ни улучшиться, ни ухудшиться в какой-нибудь отрасли без того, чтобы это не отразилось в скором времени на трудящихся всех других отраслей, и что все профессии во всех странах мира действительно и неразрывно связаны между собой.

Эта взаимосвязь доказывается как наукой, так и опытом; – наука, впрочем, есть не что иное, как универсальный опыт, рельефно выраженный, сопоставленный, систематизированный и надлежащим образом разъясненный. Но эта взаимосвязь проявляется в рабочем мире во взаимной, глубокой и горячей симпатии, которая, по мере того как развиваются экономические факторы и их политические и социальные последствия, все тяжелее и тяжелее отражающиеся на рабочих всех профессий, дают себя больше чувствовать, [58]растет и становится более интенсивной в сердце всего пролетариата. Рабочие каждой профессии и каждой страны, с одной стороны, благодаря материальной и моральной поддержке, которую они в периоды борьбы находят у рабочих всех других профессий и всех других стран и, с другой стороны, благодаря осуждению и благодаря систематическому и злобному противодействию, которые они встречают не только со стороны своих собственных хозяев, но также и хозяев наиболее чуждых им отраслей, со стороны всей [59]буржуазии, приходят к полному сознанию своего положения и первых условий своего освобождения. Они видят, что социальный мир в действительности разделен на три главные категории: 1) бесчисленные миллионы эксплуатируемых пролетариев; 2) несколько сот тысяч эксплуататоров второго и даже третьего порядка; и 3) несколько тысяч или самое большее несколько десятков тысяч крупных хищников, хорошо разжиревших капиталистов, которые, эксплуатируя напрямую вторую категорию и косвенным образом, посредством нее, первую категорию, загребают в свои огромные карманы не менее половины и более прибыли, получаемой от коллективного труда всего человечества.

Как только рабочий заметил этот общий[60] и постоянный факт, как бы мало он ни был развит умственно, он не может не понять вскоре, что, если существует для него какое-нибудь средство спасения, то этим средством может быть только установление и организация самой тесной практической[61] солидарности между пролетариями всего мира, без различия отраслей и стран, солидарность в борьбе против эксплуатирующей буржуазии.

Вот, стало быть, вполне готовая основа Великой Международной Ассоциации трудящихся. Она была нам дана не теорией, родившейся в голове одного или нескольких глубоких мыслителей, но действительным развитием экономических фактов, тяжелыми испытаниями, каким эти факты подвергают рабочие массы, и размышлением, мыслями, какие они совершенно естественно вызывают в последних.

IX. Основание Интернационала

[62]Для основания этой Ассоциации необходимо было, чтобы все необходимые элементы, составляющие его: экономические факторы, опыт, стремления и мысли пролетариата были уже развиты в достаточно сильной степени, чтобы положить ему прочную основу. Необходимо было, чтобы в самой среде пролетариата находились уже, рассеянные во всех странах, группы или объединения достаточно передовых рабочих, которые могли бы взять на себя инициативу великого движения освобождения пролетариата. Затем появляется, разумеется, личная инициатива нескольких [63]умных и преданных народному делу личностей.

Мы пользуемся этим случаем, чтобы отдать дань уважения знаменитым вождям немецкой Коммунистической партии, гражданам Марксу и Энгельсу в особенности, а также гражданину Филиппу Беккеру, – нашему бывшему другу, теперь ставшему нашим беспощадным противником[64], – которые были, поскольку отдельным личностям дано создавать что-либо, настоящими творцами Международной Ассоциации. Мы это делаем с тем большим удовольствием, что скоро мы вынуждены будем бороться против них. Наше уважение к ним искреннее и глубокое, но оно не идет до идолопоклонства, и мы никогда не будем играть по отношению к ним роль рабов. И, продолжая отдавать полную справедливость огромным услугам, какие они оказали и даже теперь еще оказывают Международной Ассоциации, мы будем бороться до конца против их ложных властных теорий, их диктаторских [65]вожделений и мании подпольных интриг, тщеславной злобы, жалкой личной вражды, низких оскорблений и гнусной клеветы, которые характеризуют, впрочем, политическую борьбу почти всех Немцев, и которые они, к сожалению, внесли с собой в Международную Ассоциацию[66].

Недостаточно, чтобы рабочие массы поняли, что если существует какое-нибудь средство для их освобождения, то этим средством может быть только международная солидарность пролетариата; нужно еще, чтобы они верили в реальную, безошибочную эффективность этого средства спасения, чтобы они верили в возможность своего близкого освобождения. Эта вера есть дело темперамента, и расположения сердца и коллективного ума. Темперамент дан различным народам от природы, однако он изменяется на протяжении истории. Коллективное расположение пролетариата всегда есть двойной продукт, во-первых, всех предшествовавших событий, а затем, и в особенности, его текущего экономического и социального положения.

В 1863 и 1864 годах, в эпоху основания Интернационала, во всех почти странах Европы и. в особенности в тех, где современная промышленность наиболее развита, в Англии, во Франции, в Бельгии, в Германии и в Швейцарии, произошли два факта, которые облегчили и почти сделали необходимым его создание. Первый, это одновременное пробуждение рабочего сознания, смелости, темперамента, во всех этих странах после двенадцати или даже пятнадцатилетнего упадка, которое было результатом ужасного разгрома 1851 и 1848 годов. Второй факт, это поразительное развитие богатства буржуазии и, как необходимого его спутника, нищеты рабочих во всех этих странах. Это было двигателем, а пробуждение сознания, темперамента дало веру.

Но, как это всегда бывает, это возрождение веры не проявилось сразу во всей массе пролетариата. Среди всех европейских стран, оно появилось сначала только в двух, затем, в трех и четырех, затем в пяти; даже в этих привилегированных странах, разумеется, не вся рабочая масса, но лишь небольшое число рабочих союзов, чрезвычайно разбросанных, почувствовали пробуждение достаточной веры, чтобы снова начать борьбу; и даже в этих союзах сначала некоторые редкие личности, наиболее умные, наиболее энергичные, наиболее преданные, и в большинстве случаев уже испытанные в предыдущей борьбе, полные надежды и веры, отдаваясь вновь общему делу, решились взять на себя инициативу нового движения.

Эти личности, случайно собравшиеся в Лондоне в 1864 году, по политическому вопросу высочайшей важности, по польскому вопросу[67], но совершенно постороннему вопросу международной солидарности труда и трудящихся, образовали, под непосредственным влиянием первых основателей Интернационала, первое ядро этой великой Ассоциации. Потом, вернувшись к себе, во Францию, в Бельгию, в Германию и в Швейцарию, они образовали, каждый в своей стране, соответствующие ядра[68]. Таким образом были созданы во всех странах первые Центральные Секции.

X. Идейное ядро и движение пролетариата

Центральные Секции специально не представляют никакой отрасли, так как в них входят наиболее продвинутые рабочие всевозможных отраслей. Что же они представляют? Они представляют саму идею Интернационала. Какова их миссия? Развитие и пропаганда этой идеи. А какая это идея? [69]Освобождение не только рабочих такой-то отрасли или такой-то страны, но всех рабочих всевозможных отраслей и всех стран мира; это всеобщее освобождение всех тех людей в мире, кто, с трудом зарабатывая на свое жалкое повседневное существование каким-нибудь производительным трудом, эксплуатируется экономически и порабощается политически капиталом или, скорее, собственниками и привилегированными посредниками Капитала. Такова отрицательная, боевая или революционная сила этой идеи; а положительная сила? Основание нового социального мира, покоящегося исключительно на освобожденном труде, и который создастся на развалинах старого мира, путем организации и свободной федерации рабочих союзов, освобожденных от ига, как экономического, так и политического, привилегированных классов.

Эти две стороны одного и того же вопроса, одна отрицательная, другая положительная, нераздельно связаны друг с другом. Никто не может стремиться к разрушению, не имея, по крайней мере, отдаленного представления, правильного или ложного, о новом строе, который должен будет по его мнению последовать за тем, который существует сейчас; и чем живее представляет себе человек картину будущего, тем могучее становится его разрушительная сила; и чем больше это представление о будущем приближается к истине, то есть чем больше оно соответствует необходимому развитию текущего социального мира, тем спасительнее и полезнее становится результат его разрушительного действия. Ибо разрушительное действие не только в своей сущности и в степени своей мощи, но и в своих способах, путях и средствах, всегда определяется положительным идеалом, который создается его первым вдохновением, его душой.

Что чрезвычайно примечательно и что, кстати, много раз наблюдалось и отмечалось великим числом писателей самых различных направлений, что в данный момент один только пролетариат обладает положительным идеалом, к которому он стремится со всей своей почти еще девственной страстью, всем своим существом; он видит перед собой звезду, светило, которое светит ему, уже согревает его, по крайней мере в его воображении, в его вере, и которое показывает ему с определенной ясностью путь, по которому он должен следовать, тогда как все привилегированные и мнимо просвещенные классы окружает ужасная, беспросветная тьма. Они ничего больше не видят перед собой, ни во что не верят, ни к чему больше не стремятся и хотят только, чтобы вечно сохранялся статус-кво, признавая в то же время, что статус-кво никуда не годится. Нет другого лучшего доказательства тому, что эти классы осуждены на смерть и что будущее принадлежит пролетариату. В настоящее время «варвары»[70] представляют веру в судьбы человечества и представляют будущее цивилизации, тогда как «цивилизованные» видят свое спасение лишь в варварстве: в Резне Коммунаров и возвращении к Папе. Таковы два последних слова привилегированной цивилизации.

Центральные Секции являются активными и живыми центрами, в которых сохраняется, развивается и разъясняется новая вера. Никто не входит туда, как особый работник той или иной профессии, ввиду отдельной организации этой профессии; все входят туда, лишь как работники вообще, с целью освобождения и общей организации труда и нового социального мира, основанного на труде, во всех странах. Рабочие, которые входят в состав этих секций, оставляя за порогом свои качества особых или «действительных»[71] рабочих, в смысле своей специальности, являются туда, как работники «вообще». Работники чего? Работники идеи, пропаганды и организации как экономической, так и боевой мощи Интернационала; Работники Социальной Революции.

Мы видим, что Центральные Секции представляют совершенно иной характер, чем характер профессиональных Секций, и даже диаметрально ему противоположный. Тогда как эти последние, следуя по пути естественного развития, начинают с факта, чтобы прийти к идее, Центральные Секции, следуя, наоборот, по пути идеального (от идеи) или абстрактного развития, начинают с идеи, чтобы прийти к факту. Ясно, что в противоположность вполне реалистическому или положительному методу профессиональных Секций, метод Центральных Секций является искусственным или абстрактным методом. Этот способ следовать от идеи к факту является именно тем способом, которым вечно пользовались идеалисты всех Школ, теологи и метафизики, и конечное бессилие которых отмечено историей. Тайна этого бессилия заключается в абсолютной невозможности, исходя из абстрактной идеи, прийти к реальному и конкретному факту.

Если бы в Международной Ассоциации Трудящихся были только Центральные Секции, нет никакого сомнения, что она не достигло бы и сотой доли той внушительной силы, какой она гордится теперь. Центральные Секции были бы рабочими академиями, в которых бы вечно обсуждались все социальные вопросы, включая сюда, конечно, и вопрос об организации труда, но без малейшей серьезной попытки и даже без всякой возможности осуществления их; и это по той очень простой причине, что труд «вообще»[72] – лишь отвлеченная абстрактная идея, получающая свою «реальность» только в огромном разнообразии специализированных производств, из которых каждое имеет свой собственный характер, свои собственные условия, которые не могут быть угаданы и тем более определены отвлеченной мыслью, но которые, проявляясь лишь благодаря своему реальному развитию, могут одни только определить свое отдельное равновесие, свои отношения и свое место в общей организации труда, – Организации, которая, как все имеющее общий характер, должна быть равнодействующей, постоянно воспроизводимой живым и реальным сочетанием всех отдельных производств, а не отвлеченным принципом их, насильственно и доктринерски навязанным, как хотели бы этого немецкие Коммунисты, сторонники народного Государства.

Если бы в Интернационале были только Центральные Секции, им, вероятно, удавалось бы еще устраивать народные заговоры для ниспровержения существующего порядка вещей, заговоры слишком бессильные, чтобы достигнуть цели, потому что они могли бы привлечь лишь очень небольшое число наиболее сознательных, наиболее энергичных, убежденных и преданных рабочих – Громадное большинство, миллионы пролетариев оставались бы в стороне, а чтобы ниспровергнуть и разрушить политический и социальный строй, который давит нас, нужно участие этих миллионов.

Только отдельные личности, и только очень небольшое число могут действовать под влиянием чистой, отвлеченной «идеи». Миллионы, массы, не только в среде пролетариата, но и в просвещенных и привилегированных классах, поддаются только силе и логике фактов, понимая и имея в виду в большинстве случаев только свои непосредственные интересы, или движимые страстью, всегда более или менее слепой. Чтобы вовлечь, стало быть, весь пролетариат в дело Интернационала, нужно подойти к нему не с общими и отвлеченными идеями, а с действительным и живым пониманием его действительных зол; его повседневные бедствия, хотя имеющие для мыслителя общий характер и хотя в действительности являющиеся частными следствиями общих и постоянных причин, бесконечно разнообразны, принимают массу различных видов, производимые массой преходящих и частных причин. Такова повседневная действительность этих бедствий. Но пролетарская масса, вынужденная жить изо дня в день – и едва находящая свободную минуту, чтобы подумать о завтрашнем дне, воспринимает бедствия, от которых она страдает и вечной жертвой которых она является, именно в этой действительности их, и никогда, или почти никогда, в их общей причинности[73].

Стало быть, для того чтобы тронуть сердце безграмотного пролетария, – а к сожалению громадное большинство пролетариата еще таково, – чтобы завоевать его доверие, согласие, содействие, привлечь его к общему делу, нужно говорить с ним не об общих страданиях всего международного пролетариата, не об общих причинах, которые порождают их, а о его частных повседневных, совершенно личных невзгодах. Нужно ему говорить об его собственной профессии и об условиях его труда в той именно местности, где он живет; о тяжести его повседневной работы и слишком длинном рабочем дне, о его низкой заработной плате, о недоброте его начальника, о дороговизне продуктов питания и невозможности для него как следует кормить свою семью и воспитывать своих детей. И, предлагая ему средства борьбы против его бедствий и за улучшение его положения, не нужно ему вначале говорить об общих, революционных средствах, которые составляют теперь программу деятельности Международной Ассоциации Трудящихся, каковы уничтожение частной наследственной собственности и установление коллективной собственности; уничтожение юридического права и Государства и замена их организацией и вольной федераций производственных товариществ[74]; – по всей вероятности, он ничего не поймет во всех этих средствах, и, возможно, даже, что, находясь под влиянием религиозных, политических и социальных идей, какие правительство и духовенство старались внушать ему, он с недоверием и гневом оттолкнет неосторожного пропагандиста, который захотел бы обратить его своими аргументами. Нет, сначала нужно предлагать ему только такие средства, которые его естественный здравый смысл и повседневный опыт не могут отвергнуть, пользу которых он не может не признать. Эти первые средства, мы уже говорили, установление полной солидарности со всеми товарищами по мастерской в защите и борьбе против общего хозяина или начальства; и затем распространение этой солидарности на всех рабочих против всех хозяев одной и той же профессии в данной местности, то есть формальное вхождение, в качестве солидарного и активного члена, в [75]Секцию своей профессии, Секцию, входящую в состав Международной Ассоциации Трудящихся.

Войдя в секцию, новообращенный рабочий узнает в ней многое. Ему объясняют, что такая же солидарность, какая существует между всеми членами секции, установлена также между всеми различными секциями или всеми профессиями одной и той же местности; что более широкая организация этой солидарности, обнимающая безразлично рабочих всех профессий, стала необходимой, потому что хозяева всех отраслей производства объединяются между собой, чтобы все более и более ухудшать условия людей, вынужденных зарабатывать себе средства к жизни своим трудом. Ему объясняют, наконец, что эта двойная солидарность сначала рабочих одной и той же профессии, потом рабочих всех профессий, организованных в различные секции, не ограничивается одной только данной местностью, но, распространяясь дальше за пределы всех границ, обнимает весь мир трудящихся, пролетариат всех стран, мощно организованный для своей защиты, для сопротивления[76], для войны против эксплуатации со стороны буржуазии.

С того момента, как он становится членом Секции Интернационала, он лучше, чем из словесных объяснений своих товарищей, узнает скоро всё это по своему личному опыту, отныне ставшему нераздельным, и солидарным с опытом всех других членов секции, его коллеги, доведенные до предела алчностью и жестокостью хозяев, объявляют стачку. Но каждая стачка для рабочих, которые живут[77] только на свою заработанную плату, является чрезвычайно болезненным испытанием. Они ничего не зарабатывают, но их семьи, дети, собственные желудки продолжают требовать свой хлеб насущный, а запасов у них никаких нет. Касса сопротивления, которую им с большим трудом удалось образовать, недостаточна, чтобы содержать всех их в продолжение целого ряда дней, а иногда даже недель… Они умрут с голоду или вынуждены будут, подчиниться самым тяжелым условиям, какие вздумают навязать им алчность и нахальство их хозяев, если они не получат помощи извне. Но кто им предложит эту помощь? Разумеется, не буржуа, объединившиеся все против рабочих; помощь может прийти только от рабочих других профессий и других стран. И, действительно, эта помощь приходит, приносимая или присылаемая другими Секциями Интернационала, как местными, так и заграничными. Такой опыт, повторяющийся много раз, показывает лучше, чем все слова, благотворную силу международной солидарности рабочего мира.

У рабочего, который входит в секцию, чтобы воспользоваться выгодами этой солидарности, не спрашивают, какие его политические или религиозные принципы. У него спрашивают только одно: Хочет ли он вместе с преимуществами объединения принять на себя свою долю всех его последствий, иногда тяжелых, и все обязанности? Хочет ли он, несмотря ни на что, остаться верным Секции во всех перипетиях борьбы, сначала исключительно экономической, и сообразовать отныне все свои поступки с решениями[78] большинства, поскольку эти решения будут иметь прямое или косвенное отношение к этой самой борьбе против хозяев? Одним словом, единственная солидарность, какую ему предлагают, – как преимущество, и какую ему вменяют в то же время в обязанность, как долг, это экономическая солидарность в самом широком смысле этого слова. Но раз эта солидарность серьезно принята и установлена, она производит все остальное, – так как все самые высокие и самые разрушительные принципы Интернационала, наиболее подрывающие основы религии, юридического права и Государства, власти, как божеской, так и человеческой, наиболее революционные, одним словом, с социалистической точки зрения, являются лишь естественным, необходимым развитием этой экономической солидарности. И огромное практическое преимущество профессиональных Секции перед Центральными Секциями состоит именно в том, что это развитие, эти принципы доказываются рабочим не теоретическими рассуждениями, а живым и трагическим опытом борьбы, которая становится с каждым днем все шире, глубже и ужаснее: так что наименее образованный рабочий, наименее подготовленный, наиболее мягкий, толкаемый постоянно вперед самими последствиями этой борьбы, начинает признавать себя революционером, анархистом и атеистом; часто не зная сам, как он им сделался.

Ясно, что только одни профессиональные Секции могут дать это практическое воспитание своим членам и что, следовательно, одни они только могут привлечь в организацию Интернационала массу пролетариата, – эту массу, без могучего содействия которой, как мы сказали, триумф социальной революции никогда не будет возможен.

Если бы в Интернационале были одни только Центральные Секции, это были бы, стало быть, души без тела, прекрасные мечты, но без возможности осуществления их.

К счастью, Центральные Секции, отделения главного центра, который образовался в Лондоне, были основаны не буржуа, не профессиональными учеными, не политиками, а рабочими-Социалистами. Рабочие, и в этом их огромное преимущество перед буржуазией, благодаря своему экономическому положению благодаря тому, что их миновало до настоящего времени доктринерское[79], классическое, идеалистическое и метафизическое образование, которое отравляет буржуазную молодежь, одарены в высшей степени практическим и положительным умом. Они не довольствуются идеями, им нужны факты, и они верят идеям лишь поскольку эти последние опираются на факты. Это счастливое обстоятельство позволило им избегнуть двух подводных камней, на которые наталкиваются все революционные попытки буржуа: академических споров и платонического заговора. Впрочем, [80]программа Международного Товарищества Рабочих, разработанная в Лондоне и окончательно принятая на Конгрессе в Женеве[81], провозгласив, «что экономическое освобождение рабочего класса есть великая цель, которой должно быть подчинено, как простое средство, всякое политическое движение[82]», и «что все усилия, сделанные до сих пор, окончились неудачей , благодаря отсутствию солидарности между рабочими различных профессий в каждой стране и братского союза между трудящимися различных стран», эта программа указывала им ясно единственный путь, по которому они могли и должны были следовать.

Прежде всего они должны были обращаться к массам во имя экономического освобождения, а не во имя политической революции; во имя их материальных интересов сначала, чтобы потом прийти к их моральным интересам, так как вторые, как интересы коллективные, являются всегда лишь выражением и логическим следствием первых. Они не могли ждать, чтобы массы пришли к ним, они должны были, стало быть, идти к ним туда, где они находятся в их повседневной действительности, а эта действительность – повседневный труд, специализированный и разделенный по профессиям. Они должны были, стало быть, обращаться к профессиям, уже более или менее организованным, благодаря необходимостям коллективного труда, в каждой отдельной отрасли промышленности, чтобы привлечь их к [83]общей деятельности великого Товарищества рабочих всех стран, его экономической цели; чтобы присоединить их, одним словом, к общей организации Интернационала, сохранив при этом их автономию и их отдельную организацию[84]. Это значит, что первое, что они должны были сделать, и что они действительно сделали, это организовать вокруг каждой Центральной Секции столько профессиональных Секций, сколько было различных отраслей промышленности.

Таким образом, Центральные Секции, которые в каждой стране представляют душу и ум Интернационала, облеклись в телесную оболочку, стали действительными и могучими организациями. Многие придерживаются того мнения, что, выполнив эту миссию, Центральные Секции должны были распуститься, оставив существовать одни только профессиональные Секции. По-нашему мнению, это есть большая ошибка. Ибо, если бы Центральные Секции одни, не окруженные[85]…[86]

XI. Организация Интернационала

Великая задача, взятая на себя международным Товариществом рабочих, задача окончательного и полного освобождения трудящихся и народного труда от ига всех эксплуататоров этого труда, – хозяев, владельцев сырья и орудий производства, словом, всех представителей капитала, – не только экономическая или чисто материальная, она является в то же время и в такой же степени задачей социальной, философской и нравственной; она также, если хотите, в высшей степени политическая задача но только в смысле уничтожения всякой политики посредством упразднения Государств.

Мы не думаем, чтобы понадобилось доказывать, что при современной политической, юридической, религиозной и социальной организации наиболее цивилизованных стран экономическое освобождение трудящихся невозможно и что, следовательно, для достижения и полного осуществления его необходимо разрушить все нынешние учреждения: Государство, Церковь, юридический Форум, Банк, Университет, Администрацию, Армию и Полицию, которые на самом деле не что иное как крепости, воздвигнутые привилегированными против пролетариата; и недостаточно свергнуть их в одной стране, их надо разрушить во всех странах, потому что со времени образования современных Государств в семнадцатом и восемнадцатом[87] веке между всеми этими учреждениями, несмотря на границы всех стран, существует постоянно возрастающая международная солидарность и очень сильный международный Союз.

Стало быть, задача, взятая на себя Международной Ассоциацией Трудящихся, есть полная ликвидация ныне существующего политического, религиозного, юридического и социального мира и замена его новым экономическим, философским и социальным миром. Но такое гигантское предприятие не могло бы никогда осуществиться, если бы в распоряжении Интернационала не было двух одинаково могучих, одинаково гигантских, друг друга дополняющих рычагов: первый, это постоянно возрастающая сила потребностей, страданий и экономических требований масс; второй, новая социальная философия, философия в высшей степени реалистическая и народная, вдохновленная теоретически только действительной наукой, то есть в одно и то же время экспериментальной и рациональной, и не признающей на практике других основ, кроме человеческих [88]принципов, – выражение вечных, неизменных инстинктов масс, – принципов равенства, свободы и [89]всеобщей солидарности.

Побуждаемый своими потребностями, во имя этих принципов народ должен победить. Ему не чужды эти принципы, они даже не новы для него, в том смысле, что он, как мы только что сказали, во все времена носил их инстинктивно в себе. Он всегда стремился к освобождению от всякого ига[90], лежащего на нем; и так как он – работник, кормилец[91] общества, творец цивилизации и всех богатств – [92]последний раб, самый раб из всех рабов; так как он не может освободиться, не освободив вместе с собой весь мир. Он всегда стремился к [93]освобождению всего мира, то есть к всемирной свободе. Он всегда страстно любил равенство, которое является высшим условием его свободы; и, несчастный, вечно побеждаемый в индивидуальном [94]существовании каждого из своих детей, он всегда искал свое спасение в солидарности[95]. Так как до сих пор взаимное счастье было неизвестно, или, во всяком случае мало известно, и жить счастливо означало быть эгоистом, жить чужим трудом, эксплуатируя и порабощая других, то только несчастные и, следовательно, больше, чем кто-либо другой, народные массы знали и осуществляли братство.

Социальная наука, стало быть, как нравственная доктрина, только развивает и формулирует народные инстинкты. Но между этими инстинктами и этой наукой существует, однако[96], пропасть, которую надлежит заполнить. Ибо, если бы достаточно было одних верных инстинктов для освобождения народов, они давно бы уже были освобождены. Эти инстинкты не помешали массам принимать, в течение всей их[97] столь печальной и трагической истории[98], все религиозные, политические, экономические и социальные нелепости и быть их вечными жертвами.

Правда, тяжелый опыт, через который должны были пройти массы, не был для них совершенно напрасен. Этот опыт создал в их недрах нечто в роде исторического сознания и как бы практическую, основанную на традициях науку, которая очень часто заменяет им теоретическую[99] науку. Так, например, можно быть теперь уверенным, что ни один западноевропейский народ не даст больше себя увлечь ни какому-нибудь религиозному шарлатану, ни новому Мессии, ни какому-нибудь политическому пройдохе. Можно также с уверенностью сказать, что потребность экономической и социальной революции сильно чувствуется в настоящий момент народными массами Европы, даже наименее цивилизованными, и это именно и дает нам веру в близкий триумф социальной Революции в Европе; ибо, если бы коллективный инстинкт масс не проявил себя так ярко, глубоко и решительно в этом смысле, то никакие социалисты[100] в мире, будь то даже [101]величайшие гении, не были бы в состоянии поднять массы.

Народ готов, он сильно страдает и, что важнее, он начинает понимать, что он вовсе не обязан страдать; ему надоело вечно обращать взоры к Небу и он не расположен больше проявлять терпение на земле. Одним словом, массы, даже независимо от всякой пропаганды, стали сознательно социалистами. Всеобщее и глубокое сочувствие, какое встретила Парижская Коммуна со стороны пролетариата всех стран, служит тому доказательством.

Но массы, это сила или, по крайней мере, существенный элемент всякой силы; чего же недостает им, чтобы свергнуть ненавистный им порядок вещей? Им недостает двух вещей: Организации и Науки, которые как раз обе составляют в данный момент, и всегда составляли, силу всех правительств[102].

Итак, прежде всего организация, которая, впрочем, невозможна без помощи науки. Благодаря военной организации, один батальон, тысяча вооруженных человек могут нагнать страх, и на самом деле нагоняют, на миллионную толпу народа, тоже вооруженного, но разобщенного. Благодаря бюрократической организации, Государство, при помощи нескольких сотен тысяч чиновников, держит в подчинении огромные страны. – Следовательно, чтобы создать народную силу, способную раздавить военную и гражданскую силу Государства, надо организовать пролетариат.

Это именно и делает Международная Ассоциация Трудящихся, и в тот день, когда она примет в свои ряды и организует половину, [103]треть, четверть или только[104] десятую часть европейского пролетариата, Государство, Государства перестанут существовать. Организация Интернационала, имеющая целью не создание новых Государств или новых деспотизмов, а коренное разрушение всякого отдельного господства, должна существенно разниться от организации Государств. Насколько эта последняя искусственна, насильственна, основана на власти, чуждая и враждебная естественному развитию народных интересов и инстинктов; настолько организация Интернационала должна быть свободной, естественной и отвечать во всех отношениях этим интересам и этим инстинктам. Но что представляет эта естественная организация масс? Это организация, основанная на различных проявлениях их действительной повседневной жизни, на различных видах труда, организация по профессиям или профессиональным Секциям. С того момента, когда все виды промышленности будут представлены в Интернационале, включая сюда и различные виды земледельческого труда, его организация, организация народных масс будет закончена. – Ибо достаточно, в самом деле, чтобы один рабочий на десять серьезно и с полным знанием дела входил в товарищество, чтобы девять десятых, остающихся вне его организации, подверглись его невидимому влиянию и в критические моменты, сами того не подозревая, подчинялись его руководству, поскольку это необходимо для спасения пролетариата[105].

XII. Влияние личности на массы, и массы на личность

Нам могут возразить, что этот способ организовать влияние Интернационала на народные массы, как бы направлен на то, чтобы установить на развалинах прежней власти и существующих правительств[106] новую систему власти и новое правительство. Но это было бы глубоким заблуждением. Правительство Интернационала, если тут есть Правительство, или, скорее, организованное действие[107] Интернационала[108] на массы всегда будет отличаться от всех Правительств и действий всех Государств тем [109]существенным свойством, что оно всегда будет только организацией воздействия – не официального и не облеченного властью или какой-нибудь политической силой, но совершенно естественного – более или менее многочисленной группы лиц, вдохновленных общей идеей и стремящихся к общей цели, сначала на мнение масс и только потом, посредством этого мнения, более или менее измененного под влиянием пропаганды Интернационала, на их волю, на их действия. Тогда как правительства, вооруженные авторитетом, властью и материальной силой, которые одни, по их утверждению, имеют от Бога, другие, благодаря их интеллектуальному превосходству, третьи, наконец – самой волей народной, [110]выраженной и выявленной путем ловкого фокуса, который называют всеобщим голосованием, насильственно навязывают себя массам, принуждают их повиноваться им, исполнять их декреты, в большинстве случаев не стараясь даже хотя бы[111] внешним образом осведомиться о их чувствах, потребностях и воле[112]. Между силой Государства и силой Интернационала такая же разница, какая существует между официальным действием Государства и[113] естественным действием какого-нибудь Клуба. Интернационал не имеет и никогда не будет иметь другой силы, кроме великой силы убеждения и останется всегда лишь организацией естественного воздействия личностей на массы. Государство же и все учреждения Государства: Церковь, университет, юридический форум, бюрократия, финансы, полиция и армия, развращая, разумеется, по возможности мнения и волю подданных Государства, требуют от них пассивного повиновения, не сообразуясь с этими мнениями и волей и чаще всего вопреки им, конечно, все это в мере, всегда очень растяжимой, признанной и определенной законами.

Государство, это власть, господство и организованная сила имущих и так мнимо-просвещенных классов над массами; Интернационал, это – освобождение масс. Государство никогда не ищет и не может искать ничего другого, кроме порабощения масс, и потому оно призывает их к повиновению. Интернационал, стремящийся лишь к их полной свободе, призывает их к бунту. Но чтобы сделать этот бунт могучим в свою очередь и способным свергнуть господство Государства и привилегированных классов, которых исключительно и представляет Государство, Интернационал должен был организоваться. Для достижения этой цели он употребляет только два средства, которые хотя далеко не всегда легальны, – так как легальность, во всех странах, большей частью есть лишь юридическое освящение привилегии, то есть несправедливости, – с точки зрения человеческого права оба одинаково законны. Эти два средства, как мы уже сказали, сначала, пропаганда идей Интернационала, затем, организация естественного воздействия его членов на массы.

Тому, кто стал бы утверждать, что деятельность, организованная таким образом, является все-таки покушением на свободу масс, попыткой создать новую властную силу, мы ответим, что он или софист, или глупец. Тем хуже для тех, кто до такой степени незнаком с естественным и социальным законом человеческой взаимосвязи, что воображает, что абсолютная взаимная независимость личностей и масс возможная или даже желательная вещь. Желать ее – значит хотеть уничтожения общества, так как вся общественная жизнь есть не что иное, как эта постоянная взаимная зависимость друг от друга личностей и масс. Все индивиды, даже наиболее умные, наиболее сильные, и в особенности умные и сильные, в каждый момент своей жизни являются производителями и продуктами воли и деятельности масс. Сама свобода каждой личности есть постоянно меняющаяся равнодействующая этой массы физических, умственных и нравственных влияний, которые окружающие ее другие личности, общество, в котором она рождается, живет и умирает, оказывают на нее. Хотеть избегнуть этого влияния, во имя какой-то трансцедентальной, божественной, абсолютно эгоистической и самодовлеющей свободы, значит осудить себя на не-бытие; хотеть отказаться от этого влияния на другого, это отказаться от всякого социального действия, от выражения даже своей мысли и своих чувств, то есть также прийти к небытию. Следовательно, эта независимость, столь восхваляемая идеалистами и метафизиками, и личная свобода, понятая в таком смысле, это ничто.

В природе, как и в человеческом обществе, которое не что иное, как сама эта природа, всё живущее живет только при этом высшем условии самого положительного вмешательства и настолько энергичного, насколько это позволяет его натура, в жизнь другого. Устранение этого взаимного влияния было бы, стало быть, смертью. И когда мы требуем свободы масс, мы ни в коем случае не претендуем на то, чтобы устранить какое-либо из этих естественных влияний на них ни одной личности или ни одной группы лиц, оказывающих на них свое воздействие. Мы хотим устранения искусственных, привилегированных, законных, официальных влияний. Если бы Церковь и Государство могли быть частными учреждениями, мы бы, конечно, были их противниками, но мы бы не протестовали против их права на существование. Но мы протестуем против них, потому что, будучи, разумеется, частными учреждениями, в том смысле, что они на самом деле существуют только для отдельных интересов привилегированных классов, они тем не менее пользуются организованной с этой целью коллективной силой масс, для того чтобы насильственно, официально, властно навязать себя массам. Если бы Интернационал мог организоваться в Государство, мы, его убежденные и страстные сторонники, превратились бы в его отъявленных врагов.

Но в том то и дело, что Интернационал не может организоваться в Государство; он не может этого сделать уже потому одному, что, как само имя это указывает, он уничтожает все границы; а нет Государства без границ, так как исторически доказано, что осуществление всемирного Государства, о котором мечтали народы-завоеватели и самые великие деспоты мира, невозможно. Государство необходимо означает несколько государств, – угнетающих и эксплуатирующих внутри, завоевывающих или по крайней мере, взаимно враждующих друг с другом за своими пределами, – означает отрицание человечества. Всемирное Государство, или народное Государство, о каком говорят немецкие коммунисты, может, стало быть, означать лишь одно: упразднение Государства.

Международная Ассоциация Трудящихся не имела бы никакого смысла, если бы она не стремилась к упразднению Государства. Она организует народные массы только в виду этого разрушения. Как же оно организует их? Не сверху вниз, навязывая общественному разнообразию, продукту разнообразия труда в массах, или естественной жизни масс[114], искусственное единство и искусственный порядок, как это делают Государства; а наоборот, снизу вверх, беря за отправную точку[115] общественное существование масс, их действительные чаяния, и призывая их объединяться, гармонически согласовать свои силы, сообразно этому естественному разнообразию занятий и положений, и помогая им в этом. Такова собственная цель организации профессиональных секций.

XIII. Роль теории для масс

[116]Мы говорили, что, для того чтобы организовать массы, чтобы установить прочным образом [117]благотворное действие на них Международной Ассоциации Трудящихся, в сущности, достаточно было бы, чтобы один рабочий на десять из каждой профессии входил в соответствующую Секцию. Это понятно, В моменты великих политических и экономических кризисов, когда возбужденные до крайности массы инстинктивно понимают все счастливые начинания, когда эти человеческие стада рабов, задавленных, порабощенных, но не покорившихся, Поднимаются, наконец, чтобы сбросить с себя свое [118]иго, но чувствуют себя растерянными и бессильными, потому что они совершенно дезорганизованы, десять, двадцать или тридцать человек, хорошо сговорившихся между собой и хорошо организованных, и знающих куда они идут и чего хотят, легко увлекут за собой сто, двести, триста человек или даже больше. Мы это видели недавно на примере Парижской Коммуны. Серьезная организация, едва начавшая свою жизнь во время осады, не была ни совершенной, ни очень сильной; и, однако, она была достаточна, чтобы создать колоссальную силу сопротивления.

Что же будет, когда Международное Товарищество Рабочих будет лучше организовано; когда оно будет насчитывать в своей среде гораздо большее число Секций, в особенности большое число земледельческих Секций, и в каждой секции вдвое или втрое больше членов, чем теперь? Что будет в особенности, когда каждый из его членов будет лучше знать, чем теперь, конечную цель и истинные принципы Интернационала, а также средства, которые приведут их к триумфу! Интернационал станет непреодолимой силой.

Но для того, чтобы Интернационал [119]действительно мог приобрести эту силу, для того чтобы десятая часть пролетариата, организованная этим Товариществом, могла увлечь за собой остальные девять десятых, необходимо чтобы каждый член в каждой Секции, гораздо глубже был проникнут принципами Интернационала, чем теперь. Только при этом условии, во времена мира и затишья он может действительным образом выполнять [120]миссию пропагандиста и проповедника, и во времена борьбы миссию революционного вождя[121].

Говоря о принципах Интернационала, мы подразумеваем только те, которые содержатся в наших Общих Статутах, принятых Женевским Конгрессом[122]. Они так немногочисленны, что мы просим позволения привести их здесь:

[123]1) Освобождение труда должно быть делом самих рабочих;

2) Усилия рабочих завоевать свое освобождение не должны стремиться к установлению новых привилегий, но к установлению для всех (людей живущих на земле) равных прав и обязанностей и к уничтожению классового господства;

3) Экономическое порабощение рабочего владельцем сырья и орудий производства есть источник рабства во всех его видах: общественной нищеты, умственного упадка и политического подчинения;

4) Поэтому экономическое освобождение рабочих классов есть великая цель, которой должно быть подчиненно, как, простое средство, всякое политическое движение;

5) Освобождение рабочих не является проблемой чисто местной или национальной; напротив, проблема эта касается всех цивилизованных наций, так как решение ее необходимо зависит от их теоретического и практического содействия;

6) [124]Ассоциация, так же, как и все его члены, признают, что Истина, Справедливость, Нравственность должны лежать в основе их поведения по отношению ко всем людям, без различия цвета кожи, верований или национальности;

7) Наконец, оно считает своим долгом требовать прав человека и гражданина не только для членов Ассоциации, но и для каждого, кто исполняет свои обязанности: «Нет обязанностей без прав, прав без обязанностей нет»[125].

Мы знаем теперь, что эта программа, столь [126]простая, столь справедливая и выражающая простым языком самые законные и самые человеческие требования пролетариата, именно потому, что эта программа исключительно человеческая, содержит в себе все зачатки огромной социальной революции: свержение всего существующего и построение нового мира.

Вот, что нужно теперь разъяснять всем членам Интернационала и что должно стать для них совершенно ясным. Эта программа несет в себе новую науку, новую социальную философию, которая должна заменить все прежние религии, и совершенно новую политику – политику международную, – и которая, как таковая, спешим заявить это, не может иметь иной цели, кроме уничтожения всех Государств. Для того, чтобы все члены Интернационала могли сознательно выполнить свою двойную обязанность пропагандистов и естественных вождей масс в Революции[127], необходимо, чтобы каждый из них был сам проникнут, насколько возможно глубже, этой наукой, этой философией и этой политикой. Недостаточно, чтобы они знали и говорили, что они хотят экономического освобождения рабочих, полного пользования продуктом своего труда для каждого, уничтожения классов и политического порабощения, осуществления полноты человеческих прав и полного соответствия прав и обязанностей для каждого, – одним словом, осуществления человеческого братства. Все это, разумеется, очень хорошо и весьма справедливо, но, если рабочие Интернационала остановятся на этих великих истинах, не углубляя их условия, последствия и смысл, и если они будут довольствоваться их постоянным повторением в этой общей форме, они сильно рискуют превратить их скоро в пустые и бесплодные слова, в общие непонятые места.

Но, скажут нам, все рабочие, даже когда они – члены Интернационала, не могут стать учеными; и недостаточно ли, чтобы в среде этой Ассоциации нашлась группа людей, обладающих вполне, насколько это возможно в наше время, наукой, философией и политикой социализма, чтобы большинство, чтобы народ Интернационала, доверчиво подчиняясь их руководству и их братскому командованию (стиль господина Гамбетты, якобинца-диктатора по преимуществу[128]), могли быть уверены, что они не свернуться с пути, который должен привести их к окончательному освобождению пролетариата?

Вот рассуждение, которое мы довольно часто слышали от властной партии, ныне торжествующей, в Интернационале Женевы[129], не открыто высказываемое[130], – для этого у нее нет ни достаточной искренности ни достаточной смелости, – а потихоньку, со всякого рода более или менее искусными умалчиваниями и демагогическими комплиментами по адресу высшей мудрости и Всемогущества суверенного народа. Мы всегда горячо выступали против него, потому что мы уверены, – и вы, конечно, вместе с нами, товарищи[131], – что, когда Международная Ассоциация Трудящихся разделится на две группы: одна, заключающая в себе большинство и состоящая из членов, вся наука которых будет состоять в слепой вере в теоретическую и практическую мудрость ее вождей; и другая, состоящая только из нескольких десятков личностей-руководителей, эта организация, которая должна освободить человечество, превратится сама в некоторого рода олигархическое Государство, худшее из всех Государств; и больше того, это прозорливое меньшинство, ученое и искусное, которое возьмет на себя, вместе со всей ответственностью, все права самодержавного правительства, тем более деспотического, что деспотизм его тщательно скрывается под внешностью услужливого уважения к воле и решениям суверенного народа, – решениям, всегда инспирированным самим правительством этой мнимо-народной воли; – это меньшинство, говорим мы, повинуясь необходимостям и условиям своего привилегированного положения и подвергаясь судьбе всех правительств, будет становиться все более и более[132] деспотичным, зловредным и реакционным. Это именно и случилось в данный момент с Интернационалом Женевы[133].

Международная Ассоциация может стать[134] орудием освобождения человечества только в том случае, если оно сначала само освободиться, а оно будет свободно только тогда, когда перестанет делиться на две группы, большинство – слепых орудий, и меньшинство – ученых-машинистов, и когда сознание каждого его члена будет проникнуто наукой, философией и политикой социализма[135].

XIV. Политическая экономия и социальная наука капитализма

Социальная наука лишь ветвь единой науки, всей науки, как само человеческое общество есть лишь последняя известная нам степень развития того бесконечного целого реального мира, которое мы называем природой. Социальная наука, предметом которой являются общие законы исторического развития человеческих обществ, – развитие, столь же неизбежное, как развитие всех других явлений в природе, – есть венец естественной науки: Следовательно, она предполагает предварительное знание всех других положительных наук, что вначале, по-видимому, должно ее сделать совершенно недоступной неразвитому уму пролетариата.

Или надо будет ждать дня, когда правительства, вдруг проникнутся страстью к эксплуатируемым массам, учредят серьезные научные школы для детей народа, школы, в которых, вместо суеверий, столь благоприятных интересам привилегированных классов и господству Государства, будет царствовать разум, освободитель народов, и в которых каждодневный катехизис[136] будет заменен естественными науками? Это значило бы осудить себя на очень долгое ожидание. И даже если для народа откроются школы, действительно достойные этого имени, он не в состоянии будет обучать в них своих детей в продолжении всего времени, какое требуется для серьезного научного образования. Где он возьмет достаточно средств для того, чтобы содержать их там в продолжении десяти, восьми или даже только шести лет? В самых демократических странах громадное большинство детей народа посещает школы едва лишь в продолжение двух лет, или самое большое трех лет; после чего они должны зарабатывать себе на жизнь, а известно, что значат эти слова: зарабатывать себе на жизнь, для детей народа! Вступив в условия наемного труда, пролетарий должен неизбежно отказаться от науки.

И, однако, в крупных населенных центрах, в Англии, Франции Бельгии, Германии, просвещенные и искренние друзья рабочего класса открыли вечерние школы для народа, в которые масса рабочих усердно ходит, забыв свою дневную усталость, чтобы получить в них первые сведения положительных наук. Эти школы драгоценны не по количеству знаний, какие они могут дать посещающим их, а благодаря настоящему научному методу, в который они вводят мало-помалу эти девственные умы, стыдящиеся своего невежества и жаждущие знаний. Научный или позитивный метод, который не признает никакого синтеза, который бы не был предварительно проверен опытом и тщательным анализом фактов, разумный рабочий усвоив его себе, становится в его руках могучим орудием научного исследования, при помощи которого он живо справляется со всеми религиозными, метафизическими, юридическими и политическими софизмами, которыми заботливо старались отравить его ум, воображение и сердце с его самого раннего детства.

Но эти школы едва достаточны для того, чтобы дать рабочему приблизительное знание некоторых главных фактов очень небольшого числа наук. Столь несовершенное знание естественных наук не может служить основой для социальной науки, в которой он, следовательно, присужден по-прежнему оставаться невежественным.

[137]Однако здесь нас поражает одно Соображение, которое очень утешительно для трудящихся. Дело не только в их неизбежно несовершенных знаниях, но и в том, что даже знания величайших ученых современного мира в области естественных наук общепризнаны как недостаточные для того, чтобы служить основой для социальных наук. Только один современный мыслитель, Огюст Конт, попытался основать социальную науку на этих основах. Но эта так называемая наука, создание которой последователи Огюста Конта приписывают своему учителю, наряду с некоторыми гениальными идеями, представляет собой такое собрание умственных и нравственных галлюцинаций, что действительно непонятно, как серьезные люди могли воспринимать ее всерьез; и когда в двух последних томах его «Позитивной философии», изданной и столь рекомендованной господином Литтре, мы находим утверждения, подобные следующим: «Огромная услуга, которую Католическая Цивилизация оказала человечеству, заключается в том, что она создала и одновременно разделила две высшие власти: духовную и светскую власть, и что эти две власти, преобразуясь в соответствии с потребностями современности, будут отныне представлены, первая, иерархической организацией философов, ученых и деятелей искусства, а вторая, также иерархической организацией, во главе которой будут стоять сначала банкиры, затем торговцы, а за ними промышленники, – в то время как массы, счастливые от того, что ими так хорошо управляют, и отказавшись от привычки размышлять и все подвергать сомнению, будут с уважением склоняться перед этой двойной властью, тем более что более чем вероятно, что по роковому закону подавляющее большинство людей будет вечно обречено на то нестабильное положение, в котором оно находится в настоящее время – Огюст Конт открыто заявляет о своей приверженности Мальтузианству[138], – но добавляет, что эти миллионы людей, навсегда прикованные к нищете и рабству, легко утешатся, когда подумают, что эта, кстати, неизбежная и хорошо известная им нищета является необходимым условием прогресса Цивилизации» – Когда читаешь подобную чепуху, удивляешься, что в Париже есть рабочие, называющие себя «Позитивистами».

Но если естественные науки еще не достигли такого уровня развития, чтобы служить основой для социальных наук, следует ли из этого заключать, что социальные науки еще не существуют? Да, примерно так. Однако здесь следует сделать одно оговорку.

Примерно 23 или 24 года назад сформировалась новая немецкая социалистическая Школа, которая основывает[139] социальную науку не на весьма несовершенной Энциклопедии естественных наук, как пытался сделать Огюст Конт, и не на идеальном синтезе, зародившемся в умах нескольких мыслителей, симпатизирующих пролетариату, как доктрины Сен-Симона, Фурье, Кабе и Пьера Леру, и даже не на метафизической и юридической концепции, подкрепленной мощной критикой как экономистов, так и современных социалистов, таких как Прудон, а на углубленном изучении истории, рассматриваемой главным образом с точки зрения прошлого и настоящего экономического развития общества. Несомненно, именно господину Карлу Марксу принадлежит честь первым сформулировать эту столь глубокую и решающую истину в отношении духа, который отныне следует привносить в изучение истории человеческой Цивилизации, а именно, что во все времена, везде и всегда религии, предрассудки, идеи, нравы, юридические и политические учреждения, общественные отношения между людьми и народами, война и мир, союзы и борьба, то есть всё, что в конечном итоге составляет идеальное содержание[140] истории, никогда не были ничем иным, как отражением, эквивалентным выражением различных экономических ситуаций, в которых поочередно находилось человеческое общество.

Уже философы XVII и XVIII веков осмелились высказать мысль о том, что в социальном мире доминирует материальный интерес, который даже порождает чувства и идеи. Осмелившись высказать эту мысль, которая шокировала и до сих пор шокирует многих чувствительных людей, более любящих риторику, чем правду, они совершили только одну ошибку: будучи сами Индивидуалистами с головы до ног, как и подобает настоящим буржуазным мыслителям, они в большинстве случаев имели в виду только индивидуальные интересы, изолированные, отделенные от интересов отдельных людей, и придавали им силу, которой они не обладают: силу порождать или хотя бы серьезно изменять коллективные чувства и идеи целого века. Они были бы совершенно правы, если бы говорили о не индивидуальных, а о коллективных интересах как классов, так и масс.

Исторический закон, сформулированный Карлом Марксом, был подтвержден открытым позднее Дарвином законом природы, который объясняет все развитие живых видов в природе борьбой за жизнь, то есть тем, что в человеческом обществе называется экономическим вопросом.

Маркс не ограничился простым изложением этого великого[141] исторического принципа. В ряде публикаций, которые вселяют в нас надежду и желание увидеть появление давно анонсированного большого труда по истории, он постарался продемонстрировать, что в различных фазах экономического развития человеческого общества существует неизбежная необходимость, логика, присущая самим фактам, и которая, постепенно переведя человечество от людоедства к рабству, а от рабства к крепостничеству, привела его затем, посредством великой Французской революции, к той последней форме порабощения и эксплуатации, которую называют наемным трудом, или к абсолютному господству Капитала, монополизированного в руках буржуазной олигархии. Наконец, в своем великом труде «Капитал», первый том которого только что вышел в свет, он с неопровержимой логикой, вытекающей из массива неопровержимых фактов, продемонстрировал экономические законы, которые, кстати, были с большей или меньшей откровенностью и ясностью отмечены некоторыми выдающимися буржуазными экономистами до него. Эти законы, если говорить только о главных, таковы:

1) До тех пор, пока будет существовать нынешняя экономическая организация общества, то есть пока Капитал, сырье и инструменты труда, необходимые для производства, будут оставаться в руках буржуазной олигархии, а пролетариат, вынужденный голодом и вынужденно конкурирующий друг с другом, чтобы избежать голода, будет продавать свой труд, единственный источник производства, как товар по самой низкой цене, которая всегда более или менее определяется ценой того, что абсолютно необходимо, чтобы не дать его производительной силе умереть от истощения, увеличение нищеты и страданий пролетариата всегда будет прямой причиной роста богатства или того, что называется развитием материальных интересов и экономическим процветанием наций.

2) Чем больше будет расти это процветание, тем больше богатства и капитала будут монополизироваться все меньшим числом буржуазных олигархов, что будет иметь и уже имеет за собой неизбежным последствием оттеснение средней буржуазии в мелкую буржуазию, а мелкой буржуазии – в пролетариат.

3) Это плачевное положение, продолжение которого грозит погрузить человечество в новое варварство, закончится только тогда, когда капитал, сырье, инструменты труда, необходимые для производства, включая, без сомнения, землю, перестанут быть собственностью отдельных лиц и станут коллективной собственностью.

Вот научно доказанные истины. Итак, социальная наука существует; по крайней мере, существует ее отрицательная часть: обоснованная и научная критика экономических процессов прошлого и экономической ситуации в настоящем. Эта наука – не что иное, как буржуазная Политическая экономия, основанная на изучении статистики и истории, но избавленная социалистическими экономистами от того смехотворно абсолютного характера, который доктринеры буржуазной Школы хотели ей придать, и не без причины. Буржуазные экономисты прекрасно изложили экономические отношения, как они развиваются в современном обществе, но, будучи очень заинтересованы в сохранении этих несправедливых отношений, они пытались доказать, что они являются неизбежными следствиями фундаментальных и естественных законов человеческого общества и что, следовательно, они так же неизменны и абсолютны, как и эти законы. Социалистические экономисты, напротив, признавая очевидную необходимость этих отношений в нынешней экономической организации общества, доказали, что эта организация не является абсолютной, а лишь исторически и временно необходимой, и что ее продолжение, которое было бы ничем иным, как приговором человечества к варварству, к смерти, просто невозможно. Одним словом, они превратили политическую экономию, которой буржуазия по-прежнему придает абсолютно доктринерский характер, в экспериментальную, относительную, историческую науку и заставили ее сказать свое последнее слово, которое заключается в ликвидации нынешней экономической организации и политических учреждений.

Можно высказать упрек господину Марксу и его ученикам. А именно, что они придают слишком второстепенное значение интеллектуальной и моральной стороне: религиозной, философской, политической и юридической в историческом развитии общества. Мы видели доказательство этого на Базельском Конгрессе в ходе дебатов об отмене права наследования. Господин Эккариус, горячий последователь Маркса, считал, что Конгрессу не нужно высказываться по этому вопросу: «Как только будет установлена Коллективная собственность, право наследования отпадет само собой; и в целом, добавил он, все интеллектуальные и моральные вещи, религия, политика и юридические права являются не причинами, а лишь следствиями экономической ситуации». Безусловно, сначала они являются лишь следствиями, но то, что школа Маркса, похоже, забывает, если не игнорирует, так это то, что эти следствия сразу же становятся историческими причинами.

Чтобы убедиться в этом, нам нужно только внимательно посмотреть на то, что происходит вокруг нас. Мы только что видели, например, что большая часть буржуазии, средняя и, прежде всего, мелкая буржуазия, находится под такой же угрозой своему существованию, как и пролетариат, из-за развития нынешнего экономического процветания. Почему она не присоединяется к пролетариату? Что удерживает ее в рядах реакции? Интересы? Вовсе нет, это политические и юридические предрассудки и буржуазное тщеславие, укоренившееся в этих предрассудках. Другой пример – крестьяне почти во всех странах Европы: революционеры по интересам и положению, они являются реакционерами благодаря силе своих религиозных предрассудков. Наконец, мы даже имеем пример большей части городского пролетариата, который все еще слишком часто поддается своим политическим, юридическим и даже иногда религиозным предрассудкам, уводящим его по пути, полностью противоположному его цели: освобождению труда и трудящихся.

Однако есть один момент, в котором Маркс и его школа, кажется, делают исключение из своего правила; это политический вопрос, именно тот, в котором они не должны были бы этого делать. Они подтолкнули своих друзей в Германии к тому, чтобы сделать столь необычное для революционных социалистов заявление: «Завоевание политических прав есть необходимое предварительное условие экономического освобождения». Но эта ересь является лишь следствием их основополагающей ереси: Коммунистическое Государство, Народное Государство. Мы уже достаточно об этом говорили и не будем больше к этому возвращаться.

Очевидно, что принципы, изложенные в Преамбуле Устава Международной ассоциации Трудящихся, могли быть сформулированы только этой Школой. И действительно, известно, что их автором был Маркс, главный основатель Интернационала.

Эта огромная ассоциация была основана не без борьбы. Среди множества других конкурентов и противников прославленный вожак Немецких Коммунистов должен был сражаться с великим Итальянским патриотом, последним великим жрецом революционного идеализма, прославленным Мадзини. Известно, что в 1863 году, когда Французские, Английские, Бельгийские и Немецкие рабочие, собравшиеся в Лондоне чтобы протестовать против варварской политики российского Правительства в Польше, приняли принципиальное решение о создании Международной Ассоциации Трудящихся, им было предложено принять одну из двух программ. Одна из них, составленная Мадзини, естественно содержала все громкие слова, которые часто встречаются в его писаниях: «Бог и народ; примирение двух принципов власти и свободы; новая религия, основанная на вере в Бога, который постоянно проявляет себя в прогрессе человечества; союз традиционной истины с новыми истинами, провозглашенными гениями и принятыми как таковые Всеобщим сознанием. Религия жертвенности и долга и Правление добродетельных гениев, – одновременно властное и народное Правление – Республиканский Альянс Народов с Римом, городом, предопределенным стать Столицей; инициатива и верховное руководство возродившейся Италией в соответствии с этими новыми принципами, в духе этой новой религии, заменяющей в мире слишком регулярно революционную инициативу и руководство Франции. Централизация великих национальных государств, затем их Федерирование – Война на смерть с атеистическим, материалистическим и революционным социализмом – материальное счастье и равенство, которые обещают массам, – лишь ирония, обманчивая иллюзия, и пролетариат не может и не должен ждать улучшения своего экономического положения, кроме как от религиозной и политической реформы государств».

Такова была программа Мадзини. Это был последний вздох умирающего идеализма. Сегодня этот неисправимый старик проклинает Парижскую Коммуну, и его голос, некогда столь влиятельный в Европе, более не слушают даже в Италии.

Программа, составленная Марксом, была совершенно противоположной: Основываясь на изложении и критике экономической ситуации в Англии, как стране, в которой современное капиталистическое производство достигло наивысшей степени развития, и после того, как он установил, что рост нищеты пролетариата был неизбежным следствием этого развития, он пришел к выводу и сосредоточил все свое внимание на этом фундаментальном принципе Международной Ассоциации Трудящихся:

«Что экономическое подчинение трудящегося монополисту, владеющему сырьем и инструментами труда, является источником рабства во всех его формах: социальной нищеты, умственного упадка (религиозная вера), политического подчинения (Существование Государств); и что по этой причине экономическое освобождение рабочего класса является великой целью, которой должно подчиняться любое политическое движение как средство».

Невозможно было лучше и откровеннее определить, чем это сделали эти две программы, два противоположных принципа: принцип религиозного, метафизического, политического идеализма и принцип атеистического, экономического, социалистического[142] материализма. Программа Мадзини была отвергнута, программа Маркса принята, и так был основан Интернационал.

Его основным и интеллектуальным источником вдохновения была социальная наука, основанная на историческом и критическом изучении экономических фактов. Доступна ли эта наука пролетариату, находящемуся в невежестве? Безусловно, да, и более чем любая другая. Эта наука, как и все другие положительные науки, основана на опыте, на точном знании и анализе фактов. Но разве факты, которые являются ее предметом, не являются именно положением нищеты и страданий пролетариата? Так что рабочему нужно только внимательно рассмотреть и глубоко проанализировать свое собственное положение, установить его последствия и причины, которые повторяются для него каждый день и в конце концов не могут ускользнуть от его внимания, чтобы стать совершенным экономистом, гораздо более близким к правде и серьезным, чем множество очень известных буржуазных экономистов, которые изучают эту науку на страданиях других людей, важность которых они заинтересованы преуменьшать.

Чтобы оказаться в сердце экономической и социальной науки, рабочему нужно сделать только одно: постоянно анализировать свою судьбу с точки зрения тяжести и продолжительности своего труда, своей заработной платы, цен на предметы, необходимые для его содержания и содержания его семьи, а также с точки зрения доходов и досуга, которые его труд обеспечивает его работодателю. Затем он должен сравнить свое положение с положением своих товарищей по цеху, затем с положением рабочих своей профессии в том же населенном пункте, затем с положением рабочих той же профессии в других странах и, наконец, с положением рабочих других профессий во всех странах. Ступая шаг за шагом по этому чисто экспериментальному пути, сравнивая факты и делая общие выводы, он сам придет к совершенному знанию принципов, составляющих основу социальной науки.

Именно таким образом, а не благодаря курсам по политической экономии, многие английские рабочие смогли приобрести столь точные, обширные и в то же время подробные знания в области социальной экономии, что комиссии по расследованию, которые английский парламент обычно направляет во время крупных кризисов для оценки положения в страдающей отрасли промышленности, часто удивлялись, слыша от простых рабочих не только самые точные сведения об этом положении, но и об общих причинах, которые его вызвали.

В целом, нельзя не рекомендовать рабочим изучать экономическую науку, которая, повторим еще раз, является для них наиболее доступной, и не начинать это изучение с чтения экономических книг, более или менее абстрактная терминология и методология которых могут их отпугнуть и [отвратить?]. Не то чтобы они начинали его с чисто экспериментального подхода, о котором мы только что говорили, сначала точно оценивая свое собственное положение и свои собственные экономические и социальные отношения, а затем расширяя свои исследования на отношения и положение рабочих сначала одной профессии, а затем всех профессий –

Ничто не способствует этому исследованию так, как организация профессиональных секций. Какова их цель? Это совместная борьба за получение от работодателей наиболее благоприятных условий как с точки зрения заработной платы, так и с точки зрения рабочих часов. Это столь же решительная борьба, условия которой могут быть установлены только на основе точного знания всех экономических фактов, имеющих отношение к развитию, процветанию или упадку такой отрасли промышленности сначала в данной местности, а затем, неизбежно, и во многих других странах, которые конкурируют с производством данной местности. Обсуждая таким образом свои собственные проблемы, свои самые живые и дорогие интересы, в том числе и вопрос о своем хлебе насущном, рабочие вынуждены одновременно обсуждать и самые абстрактные принципы социальной науки. – Что же будет, когда, следуя импульсу, данному им в Бельгии группой молодых революционных социалистов, столь же умных, сколь и преданных своему делу, рабочие всех профессий, или, вернее, [массы, (?)] различные профессиональные секции, договорятся между собой о создании в каждой стране рабочей палаты, где делегаты от каждой секции или каждой профессии будут приносить с собой свои рабочие тетради и будут обсуждать «все вопросы, которые рассматриваются в буржуазных политических парламентах», с точки зрения работников в целом, а также работников каждой отдельной отрасли в частности!

Это практическое, живое исследование социальных наук, предпринятое и постоянно проводимое самими рабочими, как в своих профессиональных секциях, так и в этих рабочих палатах, неизбежно приведет и уже в значительной степени приводит к формированию у них единодушного и тщательно обдуманного убеждения, доказуемого как теоретически, так и практически, что серьезное, окончательное и полное освобождение трудящихся возможно только при одном условии, а именно при присвоении капитала, то есть сырья и всех инструментов труда, включая землю, обществом рабочих.

Мы настаиваем на необходимости этих практических и теоретических исследований для всех членов Интернационала, прежде всего потому, что они сами по себе являются основополагающей задачей, предметом повседневного интереса, важнейшим делом каждой профессиональной секции, непосредственной целью которой является защита экономических интересов, а также свободы и достоинства своих членов; и следовательно, потому что мы убеждены, что наука или экономическое сознание, рассматриваемые сначала в самом узком смысле как охватывающие только коллективные интересы всех членов одной секции или всех рабочих одной профессии в одной местности, а затем распространяющиеся последовательно, не путем абстракции, путем самоуничтожения или невозможного слияния, а путем федерирования, сначала к рабочим секциям одной профессии во[143] всем цивилизованном мире, а затем к рабочим секциям всех профессий, как в данной местности, так и в других странах, и таким образом, путем строгого анализа всех ситуаций, в которых находятся рабочие, и экономических причин, которые их вызывают[144], объять и сформулировать общие условия освобождения для всех трудящихся мира – потому что мы убеждены, что это или иное коллективное сознание должно отныне составлять материальную основу, единственную основу всех стремлений, решений и действий рабочих в любом порядке идей или фактов. Экономический вопрос, рассматриваемый в этом расширенном смысле и охватывающий как условия труда, так и справедливое распределение продуктов труда, является той реальной областью, от которой рабочий никогда не должен отказываться. Как только он отказывается от него, он теряется в метафизических, юридических, политических, теологических абстракциях и, дезориентированный, лишенный своих двух верных проводников – здравого смысла и сознания или инстинкта своих реальных интересов, – он всегда вновь, к своему большому удивлению, оказывается рабом и эксплуатируемым буржуазией. В то время как, оставаясь на почве экономической, рабочий будет всемогущ. Никакой голос сирены, исходящий из буржуазного мира, не сможет поколебать его реальное сознание, его здравый смысл, и никакая софистика не сможет превозмочь этот простой вопрос: «Прекрасные вещи, которые Вы нам предлагаете, изменят ли они наше экономическое положение, сравняют ли его с положением привилегированных классов? Хотите ли Вы работать так же, как мы, и делить с нами все удовольствия и обязанности жизни, согласно справедливости, на равных условиях? – Хотите ли Вы, чтобы Капитал перестал угнетать и эксплуатировать нас, то есть хотите ли Вы, чтобы он перестал быть частной собственностью и стал собственностью коллективной сфедерированных рабочих ассоциаций? Если нет, то идите отсюда. Мы не откажемся, чтобы снова дать вам нас одурачить, от единственного вопроса, в котором мы видим ясно, единственной области, которая принадлежит нам. Покинув ее, мы снова станем вашими дураками, вашими инструментами, вашими рабами».

Организация профессиональных секций, их федерирование в Международную Ассоциацию и их представительство в Палатах труда создают не только большую Академию, где все трудящиеся Интернационала, объединяя практику с теорией, могут и должны изучать экономическую науку, но и несут в себе живые зародыши нового общественного порядка, который должен заменить буржуазный мир. Они создают не только идеи, но и сами факты будущего.

То, что мы имеем в настоящее время в области социальных наук, является лишь их отрицательной стороной, поскольку положительная сторона не может быть изобретена априори; ей должно предшествовать спонтанное возникновение новых экономических фактов. Социальная наука в ее положительном понимании – это наука о Будущем, то есть наука не о том, что еще не существует, а о том, что должно быть. Но чтобы быть положительной и серьезной, любая наука должна основываться на точном знании фактов, поскольку она сама по себе никогда не является чем-то иным, как идеальным воспроизведением реальной цепочки фактов, составляющих ее объект. Следовательно, положительная социальная наука еще не может существовать. Она сможет сформироваться только после социальной революции.

Однако, как мы только что видели, отрицательная сторона этой науки существует в полной мере. Ей не недостает ничего существенного. Эта сторона – не что иное, как не субъективная, а объективная критика экономического прошлого и настоящего общества; не субъективная, то есть не произвольная критика, высказываемая капризно или догматично тем или иным фантазером или доктринером, а объективная в том смысле, что она отталкивается от собственной эволюции экономических фактов в истории, история никогда не является чем-то иным, как постоянным отрицанием или преобразованием прошлого, причем любое отрицание всегда определяется самой природой того, что оно отрицает, в результате чего каждое отрицание приводит к преобразованию. Это отрицание или преобразование, эта постоянная критика, которую реальные факты всегда оказывают на самих себя по мере своего дальнейшего развития, – это движение, это сама жизнь. –

Что ж, благодаря значительной работе самых серьезных буржуазных экономистов нашего века, во главе которых, без сомнения, следует поставить Рикардо, которые осмелились признать эти принципы, не имея, однако, мужества сделать из них все выводы, и благодаря еще более важной работе современных социалистов, начиная с очень доктринерского Сен-Симона и заканчивая очень научным Марксом, вся отрицательная часть социальной науки можно сказать, завершена; и доказательством тому служит то, что их грозная критика, которая сначала стоила невероятных усилий этим гениальным создателям этой части науки, достигла такой степени простоты и очевидности, что сегодня, с помощью коллективной работы рабочих-интернационалистов, она вошла в сознание и в продуманное убеждение рабочей массы – Все они пришли или приходят сами к этому[145] единодушному выводу, последнему слову отрицательной части науки, что частная собственность должна превратиться в коллективную.

Это основа или новая, теперь уже непоколебимая отправная точка коллективного сознания рабочего мира. Но как только эта основа задана, возникает вопрос: Как новый социальный мир будет организован на этой основе?

Удовлетворительное решение этого вопроса составило бы положительную часть социальной науки. Но, как мы уже сказали, такое решение, если оно не является теорией, фантастической мечтой или более или менее правдоподобным инстинктивным предсказанием, сегодня невозможно. С тех пор как мы покинули область веры, а мы должны были ее покинуть, если не хотим оставаться вечно идиотами и рабами, у нас осталась только область науки; но наука о том, чего еще нет, невозможна.

Тем не менее, у нас есть нить, которая может привести нас, по крайней мере, к порогу мира будущего и даже позволить нам заглянуть за медные врата, отделяющие нас от него. Эта нить – развитие текущих фактов, как экономических, так и политических. –

Факты будущего никогда не являются чистым и прямым применением идей, разработанных в настоящем, как по-прежнему считают все идеалисты и доктринеры. Как мы уже говорили, абстрактные и чистые идеи не обладают способностью порождать факты. Только факты порождают факты, а размышления отдельных людей, идеи, которые рождаются и распространяются в человеческом обществе, участвуют в этом творчестве только в той мере, в какой они сами являются[146] идеальным выражением реальных преобразований, происходящих в фактах. Идеи являются признаками, симптомами, но не причинами происходящих изменений, или, точнее говоря, в обществе, в этом человеческом мире, где мышление, отражение и воспроизведение в мозгу всех происходящих вокруг фактов, само становится фактором развития или постепенного преобразования фактов, идеи являются одной из причин, но не единственной и даже не главной причиной будущих фактов; что объясняет, почему никакие теории, как религиозные, так и метафизические, всегда абсолютные в своих претензиях, никогда не могли полностью осуществиться в истории; реальный мир, в своих самых решительных и смелых преобразованиях, никогда не принимал ничего, кроме того, что соответствовало его собственному движению и действительно присущим ему потребностям; необходимости, всегда определяемой в основном, среди кажущейся анархической суматохе действий и противодействий, которые люди и группы людей непрерывно оказывали друг на друга, общей тенденцией, которой следовало лишь очень небольшое число людей с большим или меньшим пониманием дела, но слепо следовала как аристократическая, так и народная масса, полагая в большинстве случаев, что преследует совсем иные цели, и которая придавала каждой эпохе свой характер и, так сказать, свою особую цель; эта тенденция, этот характер и эта цель никогда не были принципом и причиной, а лишь Результатом непрерывного действия и противодействия всех социальных реальностей:[147] народов, групп, индивидуумов, различных интересов наций и классов, экономических, юридических, политических и религиозных учреждений той эпохи.

Таким образом, нельзя сказать, что христианское учение разрушило античную цивилизацию, римский мир; напротив, именно разрушение этого мира, вызванное причинами, которые были ему абсолютно присущи, привело к триумфу Христианства. И когда мы говорим об этом триумфе, не следует думать, что все эта учение или даже большая часть ее религиозных и моральных догматов когда-либо могла быть перенесена в исторический или реальный мир. Христианская религия, как известно, слишком противоречит социальной природе человека, она слишком абсурдна с точки зрения разума и слишком чудовищна с точки зрения человеческой нравственности, чтобы ее полная реализация когда-либо была возможна. – Средневековье приняло только то, что соответствовало его варварской природе, и сформировало ее по своему образу. Протестантизм сделал точно то же самое. Он, конечно, выдвинул смешное требование восстановить в ее чистоте первоначальную Церковь, которой никогда не существовало. Но на самом деле он создал целую систему новых христианских доктрин, инстинктивно, неизбежно подстраиваясь под новые экономические и политические потребности своей эпохи. Так что чистое Христианство, Христианство Евангелия, к великому отчаянию искренних верующих, так и не было осуществлено.

Учитывая эти и многие другие примеры, а также философское движение нашего века, которое полностью разоблачило бессмысленность и смехотворную беспомощность всех абсолютных теорий и доктрин, мы не будем искать секрет будущего в какой-либо теоретической системе социалистических идей; или, вернее, мы будем учитывать эти идеи только в той мере, в какой они соответствуют движению или преобразованиям современных социальных фактов, являются, так сказать, их символами, симптомами, более или менее верным выражением, и именно в новых фактах, которые рождаются и формируются на наших глазах, мы должны искать зародыши будущей реальности.

Мы должны постараться понять общий характер этих новых фактов: каков он? Поскольку в силу самого предмета наших исследований мы вынуждены, по причинам, изложенным выше, давать скорее отрицательные, чем положительные оценки, лучший метод, который мы можем использовать для определения общего характера трансформации текущих фактов, – это метод исключения.

Таким образом, мы видим, что религиозный мир теряется в абсурде, в общем неверии и в сознательном или бессознательном лицемерии всех нынешних представителей; что юридический мир окаменел в своей собственной несправедливости, которая теперь стала очевидной для всех; и что политический мир, который является жандармом одного и другого, санкционированный одним и другим, умирает от бессилия и глупости, не имея других средств для поддержания своего дряхлого существования, кроме жестокости и преступлений. Мы видим три мира, некогда столь славные, столь мистически величественные, столь божественные, лишенные своих знамен и сведенные к роли жестоких стражей экономической эксплуатации труда порабощенных масс в интересах владеющих и привилегированных классов.

Это говорим не только мы, революционные социалисты, но и представители религии, правосудия и политики сами говорят об этом громко и так ясно, что нужно быть глухим и тупым, чтобы не слышать и не понимать их. Их окончательное падение провозглашается ими самими.

Не мы их устраняем, а религия, юридическое правосудие и политика, признавая свое глубокое падение, устраняют себя сами.

То же самое можно сказать и о всех привилегированных сословиях, исторических опорах и эксплуататорах государства. Духовенство с тех пор, когда оно господствовало над миром, спустилось до жалкой роли черной бюрократии Государства или полиции душ в интересах Государства. Оно даже не может больше называть себя опорой Государства, потому что само нуждается в его помощи, чтобы сохранить свое отвратительное существование. Дворянство слилось с буржуазией и сохранило от своего былого блеска только свою традиционную неизлечимую глупость и мелочное, хотя и очень жестокое тщеславие. А буржуазия? Еще тридцать, сорок лет назад она была умным и могущественным классом. Но за эти несколько десятилетий она прожила, или, вернее, скатилась так быстро, что состарилась на несколько веков.

Эта наследница, младшая из всех привилегированных классов, сегодня стала бессильной и глупой. Когда-то старшая сестра народа, если использовать выражение господина Гамбетты, его руководитель и природный вождь в революционной борьбе против трона и алтаря, сегодня она стала его бесстыдной и безжалостной эксплуататоркой, преследуемой, если не угрызениями совести, то по крайней мере инстинктивным осознанием той несправедливости, которая составляет единственную основу ее нынешнего существования, она утратила веру в разум, справедливость, свободу, человечество; она не смеет больше смотреть вперед, потому что единственное, что она видит перед собой, – это свой приговор, свою смерть; она не смеет больше ничего желать, или, скорее, как новый Иисус Навин, она хотела бы остановить движение мира… и отчаявшись, отказавшись от своего достоинства, от своих либеральных традиций, от своих мечтаний о благотворном господстве, она не находит для себя другого убежища, другого спасения, кроме как в жестокой защите военной диктатуры.

Привилегированные классы мертвы интеллектуально и морально. Они сами провозглашают это как своими речами, так и своими действиями. Их скорая политическая и социальная смерть не может не быть необходимым следствием этого.

Что остается? Народ, масса трудящихся: эти сотни миллионов неизвестных пролетариев, людей, вечно приносимых в жертву, которые с момента начала истории служат пьедесталом для всех цивилизаций мира, всегда были жертвами истории. Сегодня, в условиях всеобщего разложения, только народ остался нетронутым и живым. Он варварский, он невежественный, да, но он сохранил веру в жизнь, потому что он не только не злоупотреблял жизнью, но даже не использовал ее. Он силен, потому что труд закалил его перед всеми трудностями, и он несет в себе всю нравственность, присущую труду. Последний раб в лестнице человеческого рабства, его освобождение станет сигналом к освобождению всего мира.

Какое освобождение? Нравственное? интеллектуальное? политическое? или экономическое? Наверное, все сразу, но обязательно начиная с последнего, потому что, как очень хорошо сказано в Программе Интернационала, «экономическое порабощение является действительной, исторической основой всех других форм человеческого рабства». Поэтому экономическое освобождение должно стать основой всех других форм освобождения народов.

[1] В своем дневнике Бакунин по очевидной оплошности написал здесь «Преамбула» вместо «Протест». Эта оплошность объясняется тем, что в течение июня он работал над рукописью, название которой начиналось с этого слова, – Преамбулой (то есть Предисловие, более известно как «Парижская коммуна и понятие о государственности» или «Первый опыт Социальной Революции») ко второму выпуску «КНУТО-ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ»: см. Т. IV, стр. 242. Страницы 42-91, присланные мне 16 июля, следуют за 41 страницей, присланной 9 июля.

[2] В рукописи Гильом оставил следующее примечание: «(Рукопись, написанная с 4 по 25 июля 1871 года, называется Протест Альянса, а также «Заявление Альянса» (Appel de l'Alliance). Согласно дневнику, который вел Бакунин, страницы 1-41 были отправлены мне 9-го числа, страницы 42-91 16-го числа, и страницы 92-141 25-го числа)».

[3] В этом месте Бакунин, очевидно, говорил о комитетах и их правительственных привычках; он объяснял, каким образом, совершенно естественно, комитеты стали подменять своей волей и своими мнениями волю и мысли управляемых ими секций (прим. Дж. Г.).

[4] Секции фабричных рабочих.

[5] Называемый Кантональным Комитетом (прим. Дж. Г.).

[6] Бакунин оставил здесь и дальше, перед словом членов, пустое место; на полях он сделал следующую заметку, предназначенную для женевских друзей, которые должны были прочесть его рукопись: «Женевские друзья должны вписать настоящие цифры, я их не знаю. Во всяком случае, имеется больше тридцати секций и, следовательно, в Центральном Комитете больше шестидесяти делегатов».

Эта цифра, шестьдесят членов, которая соответствовала бы существованию тридцати секций, преувеличена. Во время общего Брюссельского съезда, 5 сентября 1868 года, в Женевском кантоне было двадцать четыре секции (доклад делегата Гральия); во время основания романской федерации, в январе 1869 года, женевских секций было двадцать три (доклад романского федерального комитета на съезде в Шо-де-Фоне, в апреле 1870 года); их было двадцать шесть в октябре 1869 года ( «Интернационал» , т. I). Наконец, на основании газеты «Egalite» от 23 апреля 1870 года число женевских секций во время съезда в Шо-де-Фоне было двадцать восемь (прим. Дж. Г.).

[7] Романский Федеральный Комитет был представителем романской Федерации, а женевская организация составляла лишь часть последней. Этот федеральный комитет, избранный на один год на съезде романской Федерации, заседал также в 1869 году (прим. Дж. Г.).

В рукописи здесь и далее вместо слово «Комитет» значится «Собрание». При издании рукописи Гильом исправил этот момент.

[8] В рукописи «коллективное».

[9] Зачеркнуто «солидарности».

[10] Этот «центральный комитет» правильно было бы называть «местным комитетом» (прим. Дж. Г.).

[11] В рукописи нет слова «январе».

[12] В части рукописи, которая утеряна (прим. Дж. Г.).

[13] В переводе «вождей», хотя в рукописи и у Гильома здесь «людей».

[14] Бакунин говорит так, потому что в 1871 году всякий знал в секциях Интернационала романской Швейцарии этого рабочего слесаря, родом из Савойи, который в продолжении некоторого времени, казалось, воплощал в Женеве стремления и революционный дух строительных рабочих. Во время крупной апрельской стачки 1868 года Франсуа Броссе был главным «вожаком». В январе 1869 года, при основании романской федераций, он был избран председателем романского федерального комитета и оставался им в продолжении семи месяцев. Потом ему надоело быть предметом постоянных нападок со стороны вождей Фабрики и, кроме того, он был сильно удручен смертью своей храброй жены и оставил борьбу. – В другом месте читатель найдет другой портрет Броссе (прим. Дж. Г.).

[15] Я не помню в каком месяце (прим. Бакунина) – апрель (прим. Гильома в рукописи).

[16] Не съезд назначил Броссе председателем, а Федеральный Комитет сам избрал для выполнения обязанностей председателя одного из своих членов (прим. Дж. Г.).

[17] Этот абзац был процитирован в несколько сокращенном виде в I томе «L'Internationale, Documents et Souvenirs», стр. 63 (прим. Дж. Г.).

[18] Радикализм в XIX веке – это скорее буржуазные демократы и либералы, популисты.

[19] Как мы увидим дальше, Бакунин обращается здесь к рабочим Юрских гор (прим. Дж. Г.).

[20] Бакунин имеет в виду здесь Анри Перре и Гросселена. В действительности, один только Анри Перре был делегатом от фабричных секций; Гросселен, также как Броссе и Генг, был избран всеми секциями Женевы (прим. Дж. Г.).

[21] курсив – Гильом.

[22] Так в рукописи. Гильом вместо этих двух слов поставил «революционно-социалистическая часть»

[23] В черновом листке далее зачеркнуто: «что прежняя программа Социал-Демократической партии в Германии, программа, от которой, к счастью, сама сила вещей вынуждает эту партию сегодня отказаться, и которая, заявив, что Завоевание политической свободы является предварительным условием социального освобождения пролетариата, полностью [перевернула] вопрос и вступила в явное противоречие с основным принципом и целью Интернационала, сделав неизбежно буржуазной политику, поскольку любая политика, проводимая <вне и до социализма>, до социализма и, следовательно, вне его, не может быть иной, как буржуазной, – сделала эту политику основой социализма».

[24] nolens volens. У Гильома фраза обозначена курсивом.

[25] В рукописи здесь стоит «Они».

[26] В рукописи стоит запятая вместо «?».

[27] Франко-прусской 1870-1871 годов

[28] У Гильома курсив.

[29] В рукописи «германский».

[30] В рукописи зачеркнуто «немецкого».

[31] В рукописи зачеркнуто далее «Австрийским Пангерманизмом господина Бейста».

[32] В рукописи зачеркнуто «мужественный до героизма».

[33] Эта оценка Бакунина не продержится долго, даже самим Бакуниным она будет опровергаться позднее.

[34] Немецкие (и немецко-швейцарские) члены Интернационала в Женеве с самого начала составляли совершенно особую организацию и имели администрацию, независимую даже от (женевского) Центрального Комитета и (Романо-) Швейцарского Федерального Совета Швейцарии. (Прим. Бакунина). В скобках – добавления Гильома. Интересно, что Бакунин зачеркнул слово «Романо-».

[35] Manoeuvres – буквально «манёвристов».

[36] В рукописи Бакунин не указал имя «Шарля».

[37] Этого имени также нет в рукописи.

[38] История предвыборной кампании, проведенной осенью 1868 года в Женеве партией социалистической демократии, органом которой была газета Каталана «Liberté», рассказана в первом томе книги «L’Internationale, Documents et Souvenirs» (Интернационал, документы и воспоминания) (прим. Дж. Г.).

[39] Добавление Гильома.

[40] В Невшателе.

[41] Сноска Гильома в рукописи: Страницы 92-141 были отправлены мне 25 июля 1871 года. В дневнике Бакунина на эту дату записано: «Большая посылка Заявления (стр. 92-141) с письмом Гильому отправлена».

[42] По поводу кооперации у Бакунина существует весьма развернутое мнение в работе «Редакторам Prolétario Italiano (Мадзинизм и Капитализм, Кооперативы и Интернационал)» от ноября 1871 года, а также в изданной при жизни брошюре «К русской молодежи».

[43] (? мне кажется) (примечание сделанное Бакуниным на полях).

Шарль Перрон умер в 1909 году, поэтому я не смог проверить, был ли он действительно членом этой комиссии (прим. Дж. Г.).

[44] А если бы Перрон не участвовал в этом, то все эти двое (прим. Бакунина).

[45] Вместо «в Женеве» в рукописи «в Романской Швейцарии».

[46] Зачеркнуто «для всех секций».

[47] Здесь также вместо «в кантоне Женевы» в рукописи «в Романской Швейцарии».

[48] Гильом убрал слово «новой», которая стоит здесь в рукописи.

[49] Зачеркнуто «в некоторых отношениях сторонниками [неразборчиво] сторонникам федералистской идеи, в то время как женевские секции поддерживают про[тив]»

[50] Зачеркнуто «все».

[51] «Кроме профессиональных секций, в Женеве существовала так называемая центральная секция, которая была первой секцией Интернационала и в которой рабочие стройки были вначале в большинстве. Позднее, когда образовались новые профессиональные секции, рабочие стройки удалились из центральной секции, которая стала после этого маленьким кружком, в котором господствовали реакция и интриги Фабрики» («Mémoire de la Fédération jurassienne» с. 67).

[52] «Двусмысленная, и неопределенная позиций рабочих фабричной секции, полу-буржуа, взвинченных было борьбой (большая апрельская стачка 1868 года), но склонившихся в сторону сближения с буржуазией, имела превосходного представителя в лице секретаря женевского центрального Комитета (ставшего в 1869 году секретарем романского федерального Комитета), Анри Перре, рабочего гравера, который вначале поддался влиянию Броссе, Перрона, Бакунина и проявлял себя ярым революционером, пока ему казалось, что народная волна шла в этом направлении; и который потом, когда главари Фабрики взяли верх и стали задавать тон в Женеве, быстро переменил язык, отрекся от своих прежних друзей и принципов, которые он так открыто афишировал, и стал послушным орудием реакции и марксистской интриги» («Mémoire de la Fédération jurassienne», с. 47). Позднее Анри Перре стал секретарем женевского рабочего политического Союза и, наконец, в 1877 году, в вознаграждение за оказанные услуги, он был назначен секретарем полицейского комиссара с жалованием в 2.400 франков (прим. Дж. Г.).

[53] Зачеркнуто «официальные».

[54] Зачеркнуто «полностью».

[55] Зачеркнуто «и особой».

[56] Слово «Солидарность» и производные во французском имеет двойное значение – просто «связь» и собственно «солидарность», как например, солидарные, то есть в поддержку, действия рабочих. В первом переводе эти словам использовались как попало, здесь же это исправлено.

[57] Дальнейший текст Бакунин привел в виде сноски, без слова «Но», которое добавил Гильом. Эта сноска вполне органично вписывается как и основной текст. Сноска заканчивается, когда начинается предложение «Тогда они начинают понимать».

[58] Зачеркнуто «растет и [неразборчиво] становится все сильнее в миллионах пролетариев, работающих во всех сердцах трудящихся и эксплуатируемых всех отраслей и всех стран».

[59] Зачеркнуто «эксплуатирующей».

[60] У Гильома стоит «специальный».

[61] Это слово добавлено Гильомом, чтобы подчеркнуть необходимую практическую, а не идеологическую солидарность рабочих.

[62] В рукописи этот абзац и предыдущий не разделены.

[63] Зачеркнуто «очень»,

[64] Подробнее об этом в работе Бакунина «Доклад об Альянсе» (прим. Дж. Г.).

[65] Зачеркнуто «претензий».

[66] Переписка Маркса, Энгельса и Беккера с Зорге, изданная в 1906 году вполне подтверждает данное суждение Бакунина (прим. Дж. Г.).

[67] Польша по большей части была подчиненным территорией Российской Империи и желала независимости, ради которой несколько раз восставала. В восстании 1863-1864 годов пытался участвовать и Бакунин.

[68] Бакунин здесь ошибается. На митинге в Лондоне, в зале Сент-Мартин, 28 сентября 1864 года не было представителей Бельгии, Германии и Швейцарии, которые бы «вернулись потом к себе», чтобы основать секции. Немцы и швейцарцы, присутствовавшие на митинге, Эккариус, Лесснер, Юнг (бельгийцев, как нам кажется, не было), жили в Лондоне. Только парижские рабочие послали на этот митинг делегатов, гравера Толена, Перрашона, басонщика Антуана Лимузена (прим. Дж. Г.).

[69] Зачеркнуто «Всеобщее [освобождение] не».

[70] Пролетарии (прим. Дж. Г.).

Слова «варвары» и «цивилизованные» взяты в кавычки Гильомом.

[71] Кавычки здесь и в слове «вообще» – Гильом.

[72] Кавычки – Гильом.

[73] généralité

[74] leur remplacement par l'organisation et par la fédéralisation libre des associations productives

[75] Зачеркнуто «международную».

[76] Гильом убрал слова «для сопротивления».

[77] Зачеркнуто «день ото дня, благодаря».

[78] Зачеркнуто «которые она будет принимать в связи с каждым новым случаем этой борьбы? [в связи с решением] большинства? Настолько [неразборчиво] к этому».

[79] Зачеркнуто «[воспитание], идеально отравляющее».

[80] Зачеркнуто «даже».

[81] 1866 год.

[82] Бакунин цитирует этот пункт общих статутов не по тексту французской версии, опубликованной ещё в 1865 году и впоследствии принятой на Конгрессе в Женеве в 1866 году, а по исправленному тексту, напечатанному в Париже в марте 1870 года стараниями Поля Робена и Поля Лафарга. В тот момент, когда Робин корректировал пробные оттиски этого нового французского издания, Лафарг указал ему на различия между французским текстом 1865-1866 годов и английским текстом, и именно по замечанию Лафарга в этот пункт были вставлены четыре слова как простое средство [comme un simple moyen], являющиеся переводом английских слов as a means. Во французском тексте 1865–1866 годов этот пункт сформулирован так: «Экономическое освобождение трудящихся – это великая цель, которой должно быть подчинено всякое политическое движение». Как видно, Бакунин тогда не придавал никакого значения различию между двумя текстами и, вероятно, даже не заметил его.

[83] Зачеркнуто «экономической».

[84] Другой перевод: «оставив неприкосновенными их отдельные организации, не посягая на автономию их».

[85] Следующая страница рукописи (123-я) утеряна в типографии в конце 1871 года, после того как страницы 123-129 были набраны для Almanach du Peuple 1872 года, где они были потом напечатаны под заглавием «Организация Интернационала». Первые двадцать пять строк «Организации Интернационала» находились как раз на 123 странице, и мы их воспроизводим здесь по «Альманаху». Таким образом, почти весь текст этой страницы сохранился, недостает только трех-четырех строк, конца начатой в конце 122-и страницы фразы (прим. Дж. Г.).

[86] Возможное продолжение: «рабочей массой, профессиональными Секциями, осуществляли свою деятельность, то они бы повторили путь буржуазных революционеров, то есть действовали бы без опоры на реальные силы, способные осуществить мечты об народном освобождении». Слова «Центральные Секции» и «не окруженные» предполагают именно такое продолжение, хотя логичнее было бы для Бакунина объяснить, почему профессиональные (массовые) секции не могут плодотворно существовать без центральных (идейных) секций. Логичнее всего было бы здесь видеть слова: «Ибо, если бы профессиональные Секции, одни, не связанные с Центральными Секциями, осуществляли бы свою деятельность, они бы никогда не обрели способность искоренить саму первопричину своих бедствий – а способ искоренить эту причину уже имеет более общий характер, чем узко-материальный – Социальная Революция». Далее в тексте Бакунин говорит, что пролетариат не может достичь освобождения без науки и без организации (без вовлечения всё новых пролетариев в том числе), которыми в большей степени способы заниматься именно центральные секции.

[87] XVIIeme et au XVIIIme.

[88] Зачеркнуто «бессмертных».

[89] Зачеркнуто «человеческой».

[90] Зачеркнуто «последней жертвой которого он стал».

[91] Здесь Бакунин использовал слово «nourrisseur», то есть «кормилец» в смысле разведения скота, Гильом эту ошибку исправил на «nourricier».

[92] Зачеркнуто «из всех рабов самый порабощенный, он всегда стремился к [неразборчиво] и что он».

[93] Зачеркнуто «свободе».

[94] Зачеркнуто «[личной] жизни».

[95] Зачеркнуто «или в братстве».

[96] Это слово добавил Гильом.

[97] Это слово добавил Гильом.

[98] Зачеркнуто «развития человеческого общества».

[99] Зачеркнуто «историческую».

[100] «никакие социалисты» – Гильом, в оригинале «никто».

[101] Зачеркнуто «люди Гения, сотни, даже миллионы апостолов социализма». – Очевидно, имеется ввиду доктрина теософское Мадзини.

[102] Зачеркнуто: «Сюда можно было бы добавить ещё один элемент: богатство. Но, обладая двумя первыми элементами, правительства захватывают богатство. Доказательством тому служат 5 миллионов, недавно завоеванные Пруссией.». – имеется ввиду победа Пруссии над Францией в рамках франко-прусской войны 1870-1871 годов.

[103] Зачеркнуто «или даже лишь треть или четверть проле».

[104] Зачеркнуто «даже».

[105] Этот абзац (после тире «Ибо достаточно…») был опущен в издании «Almanach du Peuple» (прим. Дж. Г.). В рукописи он полностью зачеркнут.

[106] Зачеркнуто «новую власть и».

[107] В рукописи от «Правительство Интернационала» до сюда зачеркнуто.

[108] Это слово добавил Гильом.

[109] Далее в рукописи зачеркнуто до момента «Между силой Государства…». В CD-ROM приписано, что зачеркнуто Гильомом.

[110] Зачеркнуто «полученной» (obtenue).

[111] Конец страницы. Гильом приписал здесь «естественное, неофициальное действие, то есть простое мнение, не связанное с какой-либо властью.».

[112] Отрывок, который заканчивается здесь и начинается с «Но это было бы глубоким заблуждением…» был опущен в издании «Almanach du Peuple». Он был заменен следующим текстом, который является его кратким изложением: «Но это было бы глубокой ошибкой. Организованное действие Интернационала на массы всегда будет отличаться от действий всех правительств и всех государств тем существенным свойством, что оно является естественным, неофициальным действием простого мнения, не подчиняющимся никакой власти» (прим. Дж. Г.).

[113] Зачеркнуто «влиянием».

[114] Зачеркнуто «в обществе».

[115] Зачеркнуто «естественную жизнь масс».

[116] Этот абзац и следующий за ним были опущены в издании «Almanach du Peuple» (прим. Дж. Г.).

Эти два абзаца, вместе с последним предложением предыдущего абзаца, в рукописи зачеркнуты.

[117] Зачеркнуто «спасительное».

[118] Зачеркнуто «вечное».

[119] Далее в издании «Almanach du Peuple» текст имел следующую форму: «организованный таким образом снизу вверх, стал реальной силой, серьезной мощью, [необходимо, чтобы каждый член]…» (прим. Дж. Г.)..

Текст в рукописи до слов «необходимо…» зачеркнут.

[120] Зачеркнуто «роль».

[121] Вместо слов «революционного вождя» я поставил в издании «Almanach du Peuple» следующие: «настоящего революционера» (прим. Дж. Г.).

[122] 1866 год.

[123] В середине листа зачеркнуто «Учитывая:».

[124] Зачеркнуто «Все члены».

[125] Этот текст не является точным воспроизведением статутов: это резюме, сделанное по французскому переводу, напечатанному в Париже в 1870 году (прим. Дж. Г.).

[126] Зачеркнуто «незначительна».

[127] Эта фраза была изменена в издании «Almanach du Peuple» следующим образом: «свою двойную обязанность пропагандистов и революционеров».

[128] par excellence

[129] Редакция «Almanach du Peuple» изменила этот оборот следующим образом: «Властной партии в Интернационале» (прим. Дж. Г.).

[130] Гильом исправил в рукописи на «озвучиваемое».

[131] В издании «Almanach du Peuple» слова, расположенные между двумя тире, были удалены (прим. Дж. Г.).

[132] «и более» добавлено Гильомом.

[133] Последнее предложение этого абзаца было удалено из издания «Almanach du Peuple» (прим. Дж. Г.).

[134] Зачеркнуто «этим источником».

[135] На этом заканчивается часть рукописи, которая была включена в издание «Almanach du Peuple» за 1872 год (прим. Дж. Г.).

[136] Здесь – документ, излагающий основы какой-либо христианской конфессии, до внедрения научного знания в школах по большей части учили религии.

[137] Текст далее и до конца взят из: Amsterdam, IISG, Archives Bakounine.

Последующий текст Бакунина не была еще нигде опубликована, кроме файлов амстердамского института. Ее назвали «Протест Альянса. Продолжение». Но, несмотря на то, что многие свои работы Бакунин специально отложил или посчитал устаревшими, чтобы их не заканчивать, эта работа такой скорее всего не является. Так как она была, видимо, найдена недавно, можно, опираясь на сведения Гильома (что некоторые части были потеряны) из опубликованного «Протеста Альянса» утверждать, что этот фрагмент является законным продолжением, трудом, от которого Бакунин даже теоретически не мог отказаться и рассчитывал на ее опубликование.

Эта работа содержит краткую выжимку бакунинского философского метода, – материализма, с некоторым влиянием диалектики, примененного к социальной действительности. Он также много пишет о либеральной идеологизированной политэкономии, и вместе с тем, показывает, как она освобождается от оков идеологии в трудах Карла Маркса. Но вместе с тем, не полностью, – Бакунин критикует Маркса за излишний экономический детерминизм, утверждая, что раз надстройка сформировалась, она может начать влиять на вещи почти также, как и базис, это допущение марксисты признают лишь в отношении Государства, в чем есть их ошибка. Далее Бакунин пишет, что социальной науки, социологии или политэкономии еще не существует, ибо она есть только в своей описательной критической стороне, а созидательная сторона ее появится лишь после Социальной Революции, но факты, которые мы имеем сейчас, могут нам помочь приблизиться к «медным стенам» нового Мира. Приблизиться к ним можно организовывая профсоюзы, которые должны анализировать собственное экономическое положение, положение своего рабочего места на локальном и мировом рынке. Анализ этот подскажет верный путь.

[138] Теория, главная мысль которой заключается в том, что население увеличивается всегда быстрее производства богатств, которые могут обеспечить это население. Эта теория дает примитивное объяснение причинам бедности, уводя внимание от реальной причины – социального неравенства.

[139] Зачеркнуто «новую».

[140] le monde moral.

[141] Зачеркнуто «эконом».

[142] Зачеркнуто «реализма».

[143] Зачеркнуто «всех странах».

[144] Зачеркнуто «установить и сформулировать как коллективные, но ограниченные потребности и интересы [неразборчиво] каждой отдельной профессии, так и».

[145] Зачеркнуто «убеждению».

[146] Зачеркнуто «идеальным воспроизводством или».

[147] Зачеркнуто «наций».